Чтение онлайн

В результате тяжелого для Красной армии положения на Восточном фронте Советская власть всё-таки и в этом мире, хоть и с запозданием, так же объявила мобилизацию, так как добровольный принцип формирования РККА уже не удовлетворял растущих требований к численности красноармейцев.

Объявление мобилизации и приближение частей белочехов к Уралу подтолкнуло Ижевское восстание, о возможности которого я совсем забыл. В официальной советской истории с упрощенным взглядом на вещи об этом восстании замалчивалось, так как оно выбивалось из примитивной картинки "рабочие хорошие и за нас, а буржуи плохие и за них". В Ижевске и находящемся рядом с ним Воткинске были одни из самых высокооплачиваемых рабочих в бывшей Российской империи, к тому же имевшие большие личные подсобные хозяйства, приносившие приличный доход. Политический вес большевиков был небольшим, а большой авторитет имел "Союз фронтовиков" численностью несколько тысяч человек и партия эсеров. Лозунги большевиков и радикального течения эсеров-максималистов, выгнавших из местных Советов меньшевиков и эсеров, население привлекали слабо, а местные перегибы и злоупотребления отталкивали многих. Мятеж чехословацкого корпуса и приближение его к Уралу, возможно, вселило некую надежду, а требование мобилизации зажгло стихийный митинг. "Союз фронтовиков" под управлением полковника Федичкина снова идти на фронт не хотел, тем более за Советскую власть. Присутствующих на митинге милиционеров побили и убили, и митингующие захватили на военном заводе несколько тысяч винтовок. Сначала стали расстреливать представителей и работников Советской власти, затем их родственников и сочувствующих. За проявление сочувствия расстреляли даже священника. Восставшие образовали очередное местное Временное правительство членов Учредительного Собрания, о созыве которого говорили в то время все антисоветские политические партии, от кадетов справа до эсеров слева. Необходимых сил Красной Армии для подавления Ижевского восстания у Советской власти сразу не нашлось, что ещё больше подстегнуло начавшуюся мобилизацию. Меня, понятно, такая ситуация встревожила. Что же здесь будет, не пойдут ли все небольшие улучшения этого мира прахом, повторяя предыдущую копию, только немного позже по времени?

Придя домой, первым делом набрал воды, вымылся и сменил бельё на чистое. Почувствовал себя помолодевшим по возрасту нынешнего тела, выстирал ношеную одежду, повесил на верёвке сушить. Наш с Лизой ужин из пшенки с рыбой и чай с хлебом пошёл у нас "на ура". Убрав со стола и вымыв посуду, я и сам не заметил, как мы обхватив друг друга руками, оказались на кровати. Не думал, что можно снимать одежду, не размыкая объятий, но оказалось, что можно. Или мы уже просто не замечали ничего, кроме друг друга. И разговоры тоже были, как же без них. Лиза у меня выпытала подробности наших с Пашкой приключений в Ярославле, надо будет предупредить его, что не стоит рассказывать про то, как нам вдвоём от семерых белых повезло там отбиться. И сама Лиза мне рассказывала, как они в милиции узнали о ярославском мятеже, от нас ни слуху ни духу, как она испереживалась и терпела буквально стиснув зубы. Рассказывая мне, пережила всё по второму разу, только, к счастью, слабее, я же был уже рядом, но успокаивать всё равно пришлось, разными методами. Я утром так и проснулся с её рукой на мне и её головой, уткнувшейся в плечо.

Утром в уголовно-розыскной милиции было общее собрание, созванное комиссаром Розенталем. Комиссар, стоя у стола, застеленного темно-красным полотном, не скрывая от слушателей, рассказал о тяжелом положении Советской власти, подробно остановился о нашей "молодой Социалистической республике в кольце врагов", что полностью соответствовало действительности, и тому, что я узнал вчера, и тому, что помнил по своему давнему прошлому. Закончил Розенталь такими словами:

— … В условиях тяжелых боевых действий и нехватки личного состава в нашей рабоче-крестьянской Красной Армии Московский Совет принял решение о частичной мобилизации работников городской милиции. На собрании Совета решено обратиться к партийным организациям и призвать их отправить на фронты по защите нашей родной власти трудящихся половину членов местных ячеек. Кроме того, мобилизации подлежат молодые сотрудники милиции, не имеющие детей и не кормящие семью. Я тут сейчас зачитаю список, товарищи, от нашей уголовно-розыскной милиции. Прошу всех названных товарищей выйти сюда к столу.

Повисла короткая тишина, потом все подобрались, Розенталь стал называть фамилии, и люди с суровыми лицами стали выходить вперёд. Ивана Гуся назвали одним из первых, и он лихо, заломив на затылок бескозырку, вразвалочку подошёл к комиссару. Свою фамилию я услышал в середине списка, вскоре вслед за мной была названа и фамилия Паши Никитина. С горящими глазами и с воодушевлением на лице Пашка протискивался за мной сквозь людей к стоящему впереди столу. У меня же единственной воодушевлявшей мыслью было: "Как хорошо, что у меня морда всегда кирпичом". Иначе я не смог бы предсказать, какая гамма чувств отобразилась бы на моём лице, от паники до глубокого возмущения. Какого хрена?! Я ж не воевал никогда, не считая пару-тройку деньков в Ярославле, да какая же то была война! Всю прежнюю жизнь до старости мирно прожил, без участия в боевых действиях, в Афган в своё время не попал, в военных конфликтах не участвовал, никакого боевого опыта нет! Погибну просто так, ни за здорово живёшь! Я тут геройствую напропалую, страну, можно сказать, спасаю, а они?!

В голову запоздало пришла мысль: "Милицию вроде не призывали? Не должны!" Потом вспомнил, что милиционеров перестали призывать в Красную Армию только в 1919 году, да и то при наступлении Юденича на Петроград на защиту города тогда уходили целые милицейские отряды. [21]

Какой-то голос зловредно нашептывал: "Так-то тебя отблагодарила Советская власть! Старался для неё, старался, всё стремился уменьшить количество жертв, и что? Сгинешь ни за понюшку табаку." Другой голосок тоненько причитал: "Ну, всё пропало! Все усилия насмарку. А больше ничего и не смогу, там либо снаряд, либо шальная пуля, либо казацкая шашка. А то и от болезни загнуться можно, столько там небоевых потерь в Гражданскую было." За метанием мыслей почти не слышал слова Розенталя. Расслышал только, что сбор послезавтра.

Павел как-то внезапно повзрослел. Ему было за что умирать. Он действительно был готов идти на фронты Гражданской и оборонять свою родную Советскую власть даже ценой своей жизни. Это была его народная власть, порядок которой он, рискую жизнью, защищал на службе в милиции. Ради которой надеялся вступить в партию большевиков. Об устройстве справедливой и счастливой жизни в которой он мечтал в нынешние голодные годы. Мы распрощались с Павлом, разойдясь по каким-то дневным делам, а я всё никак не мог утихомирить мешанину бурлящих в голове мыслей и мятущихся чувств.

Никитин готов отдать жизнь за Советскую власть, он вырос здесь, смолоду пошёл работать на завод, жил бедно, испытывал нужду, и Советская власть дала ему возможность изменить жизнь к лучшему, причём не для себя, а для всех, для кого Павел и многие другие, подобные ему, считали справедливым. Его Советская власть дала ему надежду на лучшее будущее, пусть даже не для него лично, а для своего народа, или даже для всего человечества.

А я, я считаю эту Советскую власть своей? Честно вынужден себе признаться, что всё же нет. Я не голодал в этом мире с детства, не был вынужден трудиться, потому что родители не могли нас прокормить или тихо угасли в нестаром еще возрасте от болезней и тяжелой жизни, и я не должен был кормить младших братьев или сестёр. Я не испытывал унижений, меня не била разница в положении между мной и другими сословиями по праву рождения, между вынужденными продавать за копейки свой труд, чтобы прокормиться, и не испытывавшими нужды состоятельными людьми. Я не испытывал эту пропасть в положении, которую было не перескочить, далеко не все могли получить образование и "выбиться в люди". Были такие случаи, были, и не так уж мало, и много известных людей в России были из крестьян, но основная масса населения империи так и оставалась нищей, бесправной, неграмотной, и периодически вымиравшей от неурожаев и болезней.

Мелькнула чья-то искушающая мысль: "Раз тебя бросают на чужую войну, так может сменить сторону?" Тут же появилась другая мысль, напомнившая ответ известного гасконца одному влиятельному лицу о том, что все мои друзья, все, кто мне дорог, и даже просто хорошие знакомые находятся здесь, а все враги, с кем я вынужден был сражаться до сих пор как за свою жизнь так и за свою страну, все являются врагами и Советской власти. Это было бы подло по отношению к друзьям, и на меня дурно посмотрели бы враги, вздумай я переметнуться. Кроме того, в отличие от того гасконца, я не рвался проявить себя и стать знаменитым, не гнался за личной карьерой, я действительно зная, что будет в будущем, пытался как мог сделать это будущее менее кровавым и более счастливым. А ведь сколько я еще не сделал, "красный террор" еще не предотвратил, "белый террор" не сильно-то уменьшил… Что же теперь будет?

В тяжелых раздумьях, мыслями уже на войне, я обнаружил себя стоящим перед дверями небольшой каменной московской церквушки, стоявшей между особняками и купеческими домами. На фронте атеистов нет, как я читал где-то, и я, сняв фуражку и перекрестившись, зашёл в прохладу храма. Шла служба, солнце проникало сквозь узкие и высокие стёкла, но светило неярко. Прихожан было немного, виднелись седые головы стариков и фигурки согнутых годами пожилых женщин, и три или четыре женщины помоложе. О ком они просят в молитве, о брате, муже, женихе, а может о родителях?

В этот момент старенький священник, служивший без диакона, тихим старческим голосом произнёс один из возгласов ектении:

— О Богохранимой державе Российской и правительстве ея Господу помолимся…

Хор из трёх женщин и одного подростка в поношенной гимназической форме, которая была ему коротка, высоко пропел:

— Господи, помилуй.

В этом месте ранее поминали государя-императора, помазанного на царство. Но после отречения Николая Второго в феврале семнадцатого поминать оказалось некого. Не делать же буквальную замену "О державе Российской и Временном правительстве ея", как предложил кто-то в Синоде. Такое выражение коряво звучало, отдавало юридическим формализмом и вносило политическую мирскую неопределённость в порядок Богослужения, что естественно, вызвало протесты у священников и простых верующих. В итоге благочинные Москвы весной 1917 года решили установить такую формулу "О Богохранимой державе Российской и правительстве ея", которая по всей видимости прослужила около десяти лет, пока в 1927 году местоблюстителем патриарха митрополитом Сергием не была предложена и утверждена форма, использующаяся и поныне: "О богохранимей стране нашей, властех и воинстве ея".

У некоторых в семнадцатом году возникли было недоумения, как же так, раньше молились за помазанного государя-императора, а теперь будем за непонятное правительство, в котором могут быть люди других вероисповеданий или вовсе атеисты. Особенно эти недоумения и возражения усилились после установления Советской власти. Однако подобные недоумения были разъяснены с помощью слов послания апостола Павла, в котором он во время гонений римских императоров на первых христиан писал: "прежде всего прошу совершать молитвы… за всех человеков, за царей и за всех начальствующих, дабы проводить нам жизнь тихую и безмятежную во всяком благочестии и чистоте…"