Чтение онлайн

А еще через пару дней меня навестил довольный Петруха и привёз… чтобы вы думали? мой баян! Он каким-то чудом остался целым, не был пробит пулей или испорчен. Петруха сказал, что никому его не отдавали, хранили в полку. Я аж умилился, глядя и поглаживая полюбившийся свой старый инструмент. А ещё Петруха передал от Ивана Лукича мне почти новую шинель со словами: "Больно исхудали вы, Ляксандр Владимирович. Иван Лукич шинелку вот шлёт и велел передать, чтоб не застудились. Вечера нынче холодные стали, не лето уж."

Петруха сообщил, что товарищ Коробов договорился, когда меня выписывают из госпиталя, и просил меня обождать, никуда не уходить. В день выписки я, опираясь на костыль, с баяном у ноги и в шинели стоял во дворике. Сложил вчетверо медицинское заключение на четверти листа с резким нечитаемым почерком и услышал с улицы тарахтенье. К госпиталю подъехал открытый автомобиль. За рулём был усатый шофёр в кожаной куртке, в кожаных крагах и в кожаной фуражке, и даже с ветрозащитными очками на лбу, а рядом с ним сидел Иван Лукич.

— Ну что, Сашок, здоров будь! — поприветствовал он меня.

— И вам тоже, Иван Лукич, доброго здоровья, — ответил я.

Лукич открыл дверцу, вышел из машины, загрузил в автомобиль мой баян и помог мне самому вскарабкаться на заднее сиденье.

— Поехали, Сашок, — сказал он.

— Куда? — удивился я.

— Домой, — загадочно улыбаясь в усы, ответил Лукич.

Приехали мы, понятно, не домой и не в Москву, а в царицынскую приёмную к Сталину. Подождали там немного, я присел на стул, и вскоре вышел сам нарком и одновременно чрезвычайный комиссар по продовольствию.

— А, товарищ Саша, здравствуйте, — поприветствовал Сталин. — Живой, это хорошо, очень хорошо.

— Не могу не согласиться, товарищ Сталин, — ответил я. — Здравствуйте.

— Мне рассказывали некоторые товарищи о ваших приключениях, и там, и здесь, — добавил Сталин. — Думаю, вам будет чем заняться, — и затем повернулся к Ивану Лукичу:

— Благодарю вас, товарищ Коробов, — обратился к нему Сталин. — У вас хороший полк. Я думаю, с вашим назначением он будет воевать с не меньшим, а большим успехом.

— Приложим все силы, товарищ Сталин, — ответил Иван Лукич.

— А мы на станцию. Так, товарищ Саша? — с каким-то блеском в глазах спросил меня нарком.

— Вам виднее, — теряясь в догадках, ответил я. — Но я, очевидно, с вами.

— Вот и хорошо, товарищ Саша…

Я попрощался с Иваном Лукичом, поблагодарил его, пообещав обмениваться письмами, и мы со Сталиным вышли на осенний свежий воздух, к которому примешивался слабый запах бензина от тихо стучавшего мотора автомобиля. Шофёр ждал нас, мы погрузились в машину, Иван Лукич махнул мне рукой, и мы поехали.

А приехали мы действительно на станцию, где в этот день отправлялся поезд на Москву, к которому был прицеплен и вагон Сталина. Сам Сталин был без молодой жены, которую отвёз во время прошлой поездки в Москву ещё полтора месяца назад. Сейчас он возвращался в новую столицу, и, похоже, как я помнил, его работа чрезвычайным комиссаром по продовольствию на юге завершается, и его ждут новые задачи. Паровоз засвистел, запыхтел, наполовину скрывшись в облаке дыма и пара, и тронул состав. Наш вагон дернулся, перрон Царицына поплыл назад, удаляясь, и отдаляя в прошлое от меня происшедшие здесь у Царицына события. Впереди нас ждало будущее.

Я ехал в вагоне Сталина в отдельном купе. Дверь была открыта. Вечером к двери подошёл Сталин и, став напротив неё, задумчиво раскурил папиросу.

— Как думаешь, товарищ Саша, не спеть ли песню, — спросил Сталин и поглядел в окно вагонного коридора на пробегавшие за окном потемневшие холмы.

Я достал баян, растянул меха, задумался на секунду и запел то, что меня волновало и звало сейчас больше всего:

— Хорошие у тебя песни, товарищ Саша, — задумчиво сказал Сталин, затягиваясь папиросой и не отрывая взгляда от проносившихся в сумерках за окном перелесков. — Правильные…

Приехали мы в Москву спустя почти сутки и ночь. Сутолока на вокзале в Москве была не в пример суетливее и многолюднее царицынской. Сошли с поезда, у Сталина оказалось с собой совсем мало вещей. Он помог мне загрузиться с баяном в пролётку и сказал напоследок:

— До встречи, отдыхайте. И через два дня найди меня, товарищ Саша. Обязательно найди.

— Обязательно, товарищ Сталин, — повторил я, и тот отошёл к другому извозчику ехать уже по своему адресу. А я, рассудив, что дома сейчас никого нет, день рабочий, обед уже давно прошёл, но конец рабочего дня ещё не настал, назвал:

— Ну что ж, поехали. На Третий Знаменский…

Мы ехали по такой знакомой-незнакомой Москве, по Садовому и по бульварам, где росли деревья с ныне жёлтой листвой, среди трамваев, телег и автомобилей, между старыми двух-трёх этажными домами, а кругом шли, спешили, стояли, разговаривали люди.

Ехали не очень долго. В кармане пиджаке у меня оставалось немного денег, расплатился с извозчиком, и с костылём под однмм плечом и с ремнём от баяна на другом, поковылял к уголовно розыскной милиции. "А не спеть ли мне первую в моих обеих жизнях серенаду!" — мелькнула шальная мысль. Я встал напротив окон Лизиной канцелярии, глубоко вздохнул, настроился и запел:

К окнам канцелярии стали изнутри приникать чьи-то лица и приплюснутые к стеклу носы, потом кто-то вскрикнул…

Из дверей милиции стали выходить люди, знакомые лица и незнакомые.

"Как там Пашка, Ваня Гусь? Как там они? Пусть они выживут, выживут и Иван Лукич с Петрухой," — пожелал я от всего сердца…