Чтение онлайн

— Подожди, подожди! Что за доминошная расцветка в твоем романе: костюм от Версаче и «Мерседес» белые, а деньги и главарь черные? Для палитры деньги должны быть зелеными, а твой римский нос сизым. Как будто от дувшего тебе в лицо ледяного ветра.

Он захлопнул тетрадь и обиженно сказал:

— Я так и предполагал, что ты будешь издеваться. Конечно, здесь, как и в любом литературном произведении, есть некоторая доля вымысла, но без этого читателю будет неинтересно. По-твоему, я должен был написать, что мы поехали в экспедицию в дырявых носках? А у читателя, может быть, тоже носки дырявые! Нужна ему такая книга? Он хочет описания красивой жизни: рауты, коктейли в шезлонгах и декольтированных смокингах, накал страстей…

— Да я не против, но как-то странно у тебя распределяется правда и художественный вымысел. Всё, что касается меня — сплошная, голая правда. Зато себя ты, мягко говоря, приукрашиваешь.

— А ты хотел, чтобы было наоборот? — искренне удивился Веник. — Но это же я пишу роман! Если тебе обидно, ты тоже напиши, и пускай в твоей книге я буду мыть машину, а ты закроешься с резидентшей.

— Ну, нет, два шедевра на одну тему — перебор! Ты, пожалуйста, сам расправляйся с наркомафией.

Меня, разумеется, заинтересовало, как Липский намерен разделаться с захватившей нас бандой, поэтому я пожелал ему творческих успехов и переключил экран на кабельный канал.

Посмотрев для разрядки порнушный боевик, я забрался под одеяло и быстро уснул, освободив мысли для волнующей прогулки по фантастическому лесу в объятиях гибкой женщины с загадочным, кошачьим взглядом.

Тесная, извилистая тропинка, устланная влажным ковром из опавших золотых и багровых листьев, пропетляв среди угасающих деревьев, вывела нас на безлюдный песчаный берег. Шальная, заблудившаяся в застывшем зеркале залива волна, захлестнула узкую полосу пляжа и откатилась, унеся в небытие наши счастливые следы. Земля размеренно вращалась вокруг несуществующей оси, в направлении которой тянулся смытый водой пунктир. Мы продолжали идти, не подозревая, что улетевший миг был серединой Вечности.

За завтраком Федор Федорович неожиданно заговорил о шизофрении.

— Господин Гвоздев, шизофрения ваша на мозгах отражается? То есть, например, заметно её под микроскопом или же она только в мыслях бывает?

— Наверное, не шиза а деменция, — немедленно воткнулся мой эрудированный напарник. — Приобретенное слабоумие — вот что вас должно беспокоить.

— Э… — задумчиво протянул Сперанский, — я не для себя интересуюсь. Нет, просто господин Президент приказали сегодня монстриков изучать.

Веник, озабоченный поисками спирта, серьезно взволновался.

— Ничего не знаю! Каких ещё «монстриков»? Мне срочно нужно в лабораторию — вирусов кормить. Они и так уже совсем чахлые: боюсь, до отчета не доживут.

— А вас, Вениамин Моисеевич, никто и не трогает. Кормите себе на здоровье, кого хотите, только голову, значить, не морочьте. Это мы с господином Гвоздевым их исследовать будем.

Впрямь, что ли, заговаривается:

— Что-то я не пойму, кого мы будем исследовать и зачем?

Федор Федорович не спеша отодвинул тарелку.

— "Монстриками", значить, я их окрестил, а вообще они здесь вроде кроликов числятся. При лаборатории. Вы кино про людоеда в клетке смотрели?

— Да что-то было…

— Вот! Вот и у нас такой же гадючник имеется. С миру, значить, по нитке собирали уголовно наказуемых за мерзостные деяния к смерти или пожизненному заключению. Откупали за взятки… Не в Америке, конечно, и не в других серьёзных странах — там такие номера не проходят. Зато в развивающихся местностях понабрали этого добра предостаточно. В каком-то там, я не знаю, Тринидаде начальник тюрьмы со слезами нас провожал — умолял наведываться! Шальные, значить, денежки и хлопот меньше.

— А зачем они вам понадобились? — заинтересовался Липский. — Гвардию себе готовили?

— Для переработки, зачем же ещё! Покойный доктор из них вирусов приготавливал, чтобы потом всякие лекарства изобретать. Я потому и спрашивал Сергея Сергеевича про мозговые отклонения и функции, — последнее слово он произнес с какой-то даже гордостью, как бы подчеркивая сопричастность таинству науки.

— А Бааль Зебуба вы случайно не вызывали? Или он здесь прописан? — не унимался Веник.

— Да отстаньте вы со своими дурацкими шуточками! — разозлился куратор. — Я не с вами разговариваю, а с господином Гвоздевым.

— Даже не знаю…, природа шизофрении ещё недостаточно изучена. Вы ведь в курсе, как часто случается: одни ученые думают одно, а другие — совсем другое. Лучше скажите, что мы должны выяснить у этих монстриков?

В устремленном на меня взоре мелькнуло детское удивление.

— Что выяснить? Да я же об этом у вас хотел спросить! — старец чуть чашку не опрокинул от неожиданности. И тут же разобиделся на весь свет.

— А в чем дело, господин научный консультант? — Веник церемонно поклонился тарелке с гречневой кашей. — Дайте нам только точку опоры и…

Сперанский метнул в него злобный взгляд.

— Доктор-то не особо со мной советовался своими, значить, программами, а с господином Президентом вообще разговор короткий: “Кру-угом, шагом марш. Пошел вон.” Ну я и подумал, что, может быть, вы там у покойника в компьютере что-нибудь вычитали. К тому же, диссертация ваша… хотя обождите! — он слегка хлопнул ладонью по облысевшему лбу и полез в портфель. — Обождите! Вот же голова садовая! У меня, значить, вопросничек имеется, с которым доктор к монстрикам ходил. Вот он где, родимый, — в зеленой папочке…, - Федор Федорович извлек на свет тонкую пластиковую папку и, с торжествующим видом, протянул мне.

— Покойник, значить, долго с ними по душам беседовал, перед тем как под ножик-то пустить. Всё выяснял про жизнь, здоровье, — он призадумался, словно вспоминая что-то особенно интимное, — ну, не знаю, про что там ещё, но на листочках всегда для себя пометки делал. А после беседы, значить, пожалуйте на операцию!

— Правильно делал, — одобрительно заметил Веник. — Дружба — дружбой, а табачок врозь! Значить.

— Да, по всему видно, был отпетым гуманистом, — согласился я, открывая папку.

Внутри оказался отпечатанный типографским способом вопросник с пустыми клеточками для баллов, однако ситуацию он не прояснил.

— Часто ли вы ощущаете печаль? — спросил я у Липского, ткнув наугад в одну из строчек.

— В трезвом виде почти постоянно, — сокрушенно ответил тот.

— Значит, редко. А ощущаете ли вы стремление говорить и говорить?

— Это в зависимости от аудитории. Вообще-то, я большой молчун и затворник и только во время еды делаюсь опасным.

— А часто ли вы обдумываете проекты, которые не в состоянии реализовать?