Чтение онлайн

Мертворожденный лунный мир сновидений и галлюцинаций, зазеркалье, изнанка жизни. Зависшая над головами планета, покрытая грядами таких же точно безжизненных гор и безводных морей, подарила странную загадку: почему колыбель человечества оказалась не в райских кущах с умеренным, мягким климатом, а в местности, более всего походившей на каменную могилу?

Здесь, посреди трех великих пустынь, во владениях мертвой природы, люди селились, возделывали поля, возводили города, любили, воевали, молились загадочным всемогущим богам — за много тысячелетий до Будды, Христа и Магомета. И именно здесь таинственные взаимоотношения живого и мертвого, их тесные сплетения и незримые превращения одного в другое, порождали неразрывную связь времен: время здесь и шло, и стояло. День сменялся ночью, зима летом, год веком, но под небом ничего не менялось — мир был точно таким же, как в день сотворения.

Древние египтяне верили, что все сущее создал бог Атум из первоначального хаоса, называвшегося Нун; современная наука предложила взамен теорию Большого Взрыва, но что было до него, объяснять отказывается.

На протяжении всей истории, человечество преследует некая злая ирония, не позволяющая получить внятный и достоверный ответ на самые (казалось бы) простые, естественные вопросы: что было до рождения, что будет после смерти, и откуда взялся наш мир. Уже на Луну слетали, океанские глубины облазили, атом расщепили, а кто мы есть — так и не узнали. Не парадокс ли? Мне захотелось обсудить тему с товарищем, но тот оказался занят, рассказывал дяде Жоре о жизни в США. То есть, повествованием он целился в Лису, а Голливуда использовал в качестве декорации:

— …закажешь, бывало, два Лонг Айленд Айсд Ти в широких рюмерах, шот Джонни (не Уокера, блин, а Дэниэлса, который незнакомым людям представляется как Джек), и начнешь сам с собою тихую беседу о постнонконформистско-экологическом подходе в жанре биографической прозы Сэн-Бюва…

Но не таков был бравый бомбардир, чтобы молча плясать под чужую дудку:

— Оно конешно, сам с собою всегда сподручней! Я тоже к петухам не бегал, как некоторые фраера…

Постнонконформист брезгливо поморщился и назидательным тоном пояснил:

— Я же сказал «начнешь», а не «кончишь». Это тебе не деревня Неурожайка-тож, а самый престижный район Нью-Йорка, где селятся миллионеры, богема и тому подобная крутизна. Бывало, сядешь за стойку, тут же подваливает скучающая фимале в туалетах от Кардена и, дохнув духами от Пако Раббана, томно просит закурить…

— А в туалетах они че, не курят? — удивился Голливуд.

— Не принято! — раздраженно отрезал Веник; реплики зала спектаклем не предусматривались. — Ну, удовлетворишь внезапное желание дамы, элегантно угостишь коктейлем, и элегантно же намекаешь: тыры-пыры, пятое-десятое, у вас товар — у нас купец…

— Что означать: "у вас товар — у нас купец"? — попалась в расставленные сети Лиса. — Маленьки русски бизнес?

— Нет, какой бизнес? При чем тут бизнес? Это просто аллегория! Просто неизбывная мудрость русского народа, данная нам в пословицах и поговорках, — принялся растолковывать обрадовавшийся вопросу постнонконформист. — Например, вы — дама, следовательно, у вас есть «товар»… понимаете намек? У вас есть гудз, комодити, на который имеется спрос у мужчин. Например, я — мужчина, следовательно у меня есть «купец», баер, у которого есть спрос на ваш гудз! Спрос и предложение: по-английски "сэплай энд диманд", а по-русски "у вас — товар, у нас — купец". Поняли теперь?

— Это у вас товар, — поразмыслив, возразила принцесса.

— Ну, пускай у нас товар, — не стал спорить Веник. — А у вас что?

— А у нас тоже товар. Только у нас плохой, секонд хэнд, а у вас — супер! О-го-го!

— Почему это «плохой»? Найдем баера, не волнуйтесь, — раскатил губу Веник. — И что секонд хэнд — не беда, наш баер тоже немного бэу. Бывший в употреблении.

Лиса еще немного подумала и заключила:

— Товар — купец не есть хорошо. Фи. Китайски люди говорить: опаловый клинок и розовый цветок. Поэтика!

От восторга начальник экспедиции едва не завилял костлявыми ягодицами — путь в шатер показался ему приоткрытым:

— Вы даже не представляете, насколько у нас совпадают вкусы! Китайская поэзия — это наше все, о чем я говорил, будучи еще безусым юнцом. Да что там говорил, я даже писал в институтской стенгазете под псевдонимом "дедушка Хо." Вот, например:

ты мой опаловый клинок

осыпала волшебными дарами,

а я, в ответ, твой розовый цветок,

лаская, теребил вспотевшими руками.

Как?

— Гадость, — с брезгливостью ответила Лиса. — Потный руки, фи, пакость, сами свой клинок теребить.

— Ну вот, — расстроился поэт. — Это же аллегория: руки — чистые, не пакость, а вспотели от страсти.

— Пакость, — не соглашалась принцесса. — Гадость, фи. Сами клинок теребить.

— Врет, как сивый мерин, — вмешался я. — Прекрасно помню эту вшивую газетенку, стихи были такие:

Из-за острова Циньдао на простор Меконга

выплывают джонки дедушки Хо.

На передней — комсомольский секретарь товарищ Цюй.

Он обнимает дочку уездного начальника гоминьдановца Чжао Чжи, красавицу Сяо Мяо.

Товарищ Цюй выпил чашку ханшина. На лице его играет улыбка.

Красавица Сяо Мяо крутит ручку швейной машинки Зингер

Дядя Жора, испытывавший физические боли от неучастия в разговоре, деликатно кашлянул и, со значением, сказал:

— Китаезы от наших остяков произошли. Когда князь Дмитрий побил татарву на речке Калке…

— Ага, остяки плавают на устюгах, — подгавкнул Веник, обозленный улыбнувшейся перспективой продолжить беседу о китайской поэзии под двуспальным принцессиным одеялом.

Только Голливуд собрался ответить, откуда-то с гор прилетел заунывный, протяжный вой: не человека, не животного, а будто ветер подул в морскую раковину.

Мы переглянулись и стали прислушиваться; через некоторое время завывания повторились. Звук то нарастал и множился, отталкиваясь от горных склонов, то растворялся в лощинах и затихал, создавая впечатление, будто источник движется.

— Это пещерный лев, — авторитетно заявил Веник. — Если хотите, я останусь с вами в шатре, для охраны, а тех двоих положим у входа, на дальних подступах к обороне.

— Это не есть лев, это есть песня бедуин, — огорчила его Лиса. — Бедуин часто петь песню сами себе, просто так. Поэтика.

— Пойду, гляну, че за бабуин-шмабуин здеся бродит, — намотав на руку подтяжки, поднялся Голливуд. — Химик, айдать со мной!

Сопровождаемые беззвучными рукоплесканиями Веника, мы с дядей Жорой вышли наружу и осмотрелись. Залитый лунным светом ландшафт был исполнен мрачного величия. Он обладал какой-то неизъяснимой магнетической силой, вызывавшей и восхищение, и ужас одновременно; такое же смешанное чувство испытываешь стоя над пропастью — бездна манит, завораживает и пугает.