Чтение онлайн

О своем прошлом она говорила редко, но все-таки сказала, что ее родители погибли во время бомбежки Лондона в 1944 году. Ее вырастила престарелая тетка, а потом она училась в школе-интернате, куда принимают детей в раннем возрасте и держат там до завершения учебы. Конечно, если вносится плата за содержание, но у меня создалось впечатление, что с этим трудностей не было. Она всегда хотела стать медсестрой, но после школы заболела туберкулезом, и ей пришлось провести два года в санатории. Не знаю, где именно. После этого две больницы отказали ей по причине здоровья, и она несколько раз устраивалась на временную работу. Вскоре после начала наших занятий она сказала мне, что однажды была помолвлена, но из этого ничего не получилось.

— Вы не спрашивали ее, почему?

— Я никогда ни о чем ее не спрашивала. Если б она хотела, то сама рассказала бы мне.

— Она говорила вам, что беременна?

— Да, сказала, за два дня до того, как заболела. Наверно, она подозревала об этом и раньше, но в то утро получила подтверждение. Я спросила, что она собирается делать, и она сказала, что избавится от ребенка.

— А вы не упомянули, что это противозаконно?

— Нет. Законность ее не волновала. Я сказала, что это грешно.

— Но она все равно собиралась сделать аборт?

— Да. Она сказала, что знает врача, который это сделает, и она ничем не рискует. Я спросила, нужны ли ей деньги, но она сказала, что обойдется, что деньги заботят ее меньше всего. Она не назвала мне, к кому собирается обратиться, а я не спрашивала.

— Но вы были готовы помочь ей деньгами, несмотря даже на то, что сами не одобряли эту затею?

— Главное не в том, что я не одобряла. Самое главное то, что это грех. Но когда я поняла, что она сделала свой выбор, мне надо было решить, помогать ей или нет. Я боялась, что она пойдет к какому-нибудь неквалифицированному подпольному акушеру и будет рисковать своим здоровьем и жизнью. Я знаю, что закон изменился и теперь легче получить медицинское разрешение, но, мне кажется, у нее не было достаточных для этого оснований. Мне надо было принять решение в моральном отношении. Если вы собираетесь совершить грех, то уж лучше совершить его с умом. В противном случае вы не только отрицаете Господа, но и оскорбляете его, вы согласны с этим?

— Это интересный теологический вопрос, который я некомпетентен обсуждать, — серьезным тоном сказал Дэлглиш. — А она не говорила вам, кто отец ребенка?

— Напрямую — нет. По-моему, им мог быть молодой писатель, с которым она дружила. Я не знаю ни как его зовут, ни где его найти, но я точно знаю, что в октябре Джо провела с ним неделю на острове Уайт. У нее был семидневный отпуск, и она сказала, что решила побродить по острову с другом. Наверное, он и был этим самым другом. Вряд ли она имела в виду кого-нибудь из больницы. Они уехали в первую неделю октября. Она рассказывала потом, что они жили в маленькой гостинице в пяти милях к югу от Вентнора. Больше она ничего не рассказывала. Наверное, она могла забеременеть в течение этой недели?

— По срокам подходит, — сказал Дэлглиш. — А она не откровенничала с вами об отце ребенка?

— Нет. Я спросила, почему бы ей не выйти замуж за отца ребенка, и она сказала, что будет несправедливо обременять ребенка такими безответственными родителями. Я помню, как она сказала: «Он ужаснется от одной мысли об этом, во всяком случае, если только не захочет вдруг испытать, что это такое — отцовство. И может быть, захочет увидеть рождение ребенка, чтобы потом когда-нибудь написать трагический рассказ о родах. Но на самом деле ему никто не нужен, кроме себя самого».

— Но она любила его?

Девушка молчала не меньше минуты, прежде чем ответить.

— Думаю, любила. Может быть, из-за этого и покончила с собой.

— Почему вы думаете, что она покончила с собой?

— Наверно, потому, что другое предположение еще более невероятно. По-моему, Джо не относится к тому типу людей, которые способны на самоубийство, если вообще существует такой тип. Но на самом деле я не знала ее по-настоящему. Никто не знает по-настоящему другого человека. Любой человек способен на что угодно. Я всегда так считала. И потом, самоубийство, конечно, более правдоподобно, чем убийство. Это кажется совершенно невероятным. Кому понадобилось бы ее убивать?

— Я надеялся, может быть, вы скажете.

— Но я не скажу. Насколько мне известно, у нее не было врагов в больнице Карпендара. Она не пользовалась популярностью. Держалась очень замкнуто, обособленно. Но и неприязни к ней тоже ни у кого не было. А даже если б и была, убийство, несомненно, наводит на мысль о причине более серьезной, чем просто неприязнь. Гораздо более правдоподобным кажется, что она слишком быстро после гриппа вернулась к своим обязанностям, находилась в очень подавленном состоянии, чувствовала, что не сможет избавиться от ребенка, и в то же время не могла решиться оставить незаконное дитя и под влиянием момента покончила с собой.

— Когда я опрашивал вас всех в демонстрационной, вы сказали, что, наверное, были последним человеком, кто видел ее живой. Что именно произошло, когда вы находились вместе с ней вчера вечером? Она ничем не дала вам понять, что думает о самоубийстве?

— Если б это было так, я вряд ли оставила бы ее спать одну. Она ничего не сказала. Мы обменялись всего несколькими словами. Я спросила, как она себя чувствует, и она ответила, что хорошо. Она была явно не в настроении разговаривать, и я не стала ей докучать. Примерно через двадцать минут я поднялась к себе. И больше ее не видела.

— А она не упоминала о своей беременности?

— Нет, не упоминала. Она выглядела усталой, как мне показалось, и довольно бледной. Но, с другой стороны, Джо всегда была довольно бледной. Мне мучительно думать, что ей нужна была помощь, а я ушла, не сказав ей тех слов, которые, быть может, спасли бы ее. Но она была не из тех, кто располагает к доверительным беседам. Я задержалась, когда другие ушли, потому что думала, ей захочется поговорить. А когда стало ясно, что она хочет остаться одна, я ушла.

«Она говорит, что мучается, — подумал Дэлглиш, — однако ни по выражению лица, ни по голосу этого не заметно. Она не чувствует угрызений совести. А почему, в самом деле, она должна их чувствовать? Вряд ли она как-то особенно огорчена. Она была в более близких отношениях с Джозефин Фэллон, чем другие ученицы. И вместе с тем совершенно равнодушна к ней. А есть ли кто-нибудь на свете, кто был к ней неравнодушен?»

— А что вы скажете о смерти Пирс? — спросил он.

— Думаю, это наверняка был несчастный случай. Кто-то в шутку или из непонятной злости подлил яду в питательную смесь, не понимая, что последствия будут роковыми.

— Что было бы странно для третьекурсницы медучилища, где лекционная программа, несомненно, включала основные сведения об отравляющих веществах.

— Я не имела в виду, что это кто-то из учащихся. Понятия не имею, кто это сделал. И мне кажется, вы не сможете уже ничего выяснить. Но я не верю, что это было преднамеренное убийство.

«Все, что она говорит, очень хорошо, — думал Дэлглиш, — но по меньшей мере странно это слышать от такой умной девушки, как Гудейл. Конечно, она высказывает распространенную, почти официально признанную версию». Эта версия освобождала всех от подозрения в тягчайшем преступлении и никого не обвиняла в чем-то более серьезном, чем злая шутка или небрежность. Такая версия утешительна, и, если ему не повезет, ее никогда не смогут опровергнуть. Однако он не разделял эту версию сам и не допускал мысли, что ее разделяет Гудейл. Но еще труднее было допустить, что эта девушка утешает себя ложными догадками или намеренно закрывает глаза на неприятные факты.