Нефертити – красота грядёт
Шрифт:
Нефертити продолжала говорить, а Аменхотеп сидел, склонив голову…
…Он уже не слышал её, его мысли сейчас были далеко. Он думал о том, как его любимое дитя войдёт в царство мёртвых. «Права Нефертити, хватит выпрашивать у жрецов золото и полностью зависеть от них. А они, ничтожные, прикрываясь затмением, хотят убрать меня, как неугодного! Интересно, кому они приберегли бело-красную корону, кто вступит на престол в случае, если?.. И закончится славное правление нашей династии! А ведь нам были подвластны земли Куша с золотыми приисками, и нас боялись дикие народы, и заискивали ассирийцы и финикийцы. Лишь хеттский царь Суппилилиума плетёт паутину заговоров, мечтая видеть себя на троне Египта…» – Аменхотеп очнулся.
А Нефертити, не замечая, что он не слушает её, всё говорила и говорила, убеждая в необходимости перемен.
– …не проще ли поклоняться одному Богу, тому, кого видишь каждый день, от которого зависит всё сущее в этом мире?
– Да, волнующая мой дух, ты права! Но! Как люди, веками верующие в одних богов, пойдут за нами к новому всесильному Богу? Я боюсь – грядёт великая война!
– Войны не будет, если мы воспользуемся тем, что посылают высшие силы – затмением. Самое главное – одолеть жрецов Амона, а они уже сами давно разорили храмы неугодных им богов. Все настолько бедны, разрознены и малочисленны, да к тому же ведут постоянные споры между собой, что не являются большой силой. А ты призовёшь людей верить в прекрасного Бога, восходящего на востоке, перед которым все равны и который одаривает любовью каждого, независимо от его рода и племени. Ты должен позволить всем получать духовные дары без посредничества жрецов и ими посвящённых. И каждый познает любовь Атона и твою как пророка абсолютного Бога. Всем, кто пойдёт за тобой, ты окажешь царские милости, одаришь божественными дарами. Окружи себя преданными людьми, пусть это будет незнатный, а простой люд: ремесленники и крестьяне. Окружи себя людьми, которые пойдут за тобой по велению сердца, а не из страха потерять голову. Одари их любовью, приласкай их, дай им то, чего они раньше не имели, о чём даже и не мечтали. И они встанут подле тебя крепкой и грозной стеной единоверцев и пойдут за тобой, куда ты им прикажешь, творя вместе с тобой новый мир, новый город и новые храмы. А храмы старых богов зачахнут сами собой, когда люди перестанут идти и нести туда жертвоприношения. Верь! Искренне уверуй сам, и тогда люди пойдут за тобой!
– Любимая! С тобой я могу свернуть горы, а без тебя мне нет жизни в этом мире, – сказал фараон, беря руку возлюбленной жены и поднося её к губам ладошкой вверх. – Если Осирис призовёт тебя, как дочку, то я уйду вслед за тобой. У меня не будет сил ни жить, ни править, – продолжал он, целуя уже другую ладошку. – Я не хочу просыпаться без тебя, засыпать и не надеяться на пробуждение рядом с тобой. И не имеет смысла борьба, если тебя не будет рядом.
Он опустил её руки, их взгляды встретились, а в них лишь печаль и вселенская скорбь. Скорбь по утраченному ребёнку.
– Возьми золота сколько потребуется. Пусть лучшие скульпторы и резчики по камню построят усыпальницу достойную дочери царя, – произнёс фараон. – И я надеюсь, что ты, чарующая мой взор, подаришь мне сына!
У Нефертити сжалось сердце. А если предсказания гадалки сбудутся, и она опять носит под сердцем девочку? Что тогда? Будет ли его любовь также сильна? Не прогонит ли он её из дома, как провинившегося пса?
Нефертити склонила голову и поцеловала руку фараона. Она оставила его слова без ответа, втайне всё же надеясь – подарить ему сына.
Фивы. Утро следующего дня…
Нефертити проснулась ещё до зари. Предчувствие великих перемен и желание изменить свою судьбу вселяли в неё колоссальные силы и безудержную энергию.
Бенремут удивлялась:
– Ты стремительна сегодня, как песчаная буря.
– Да, да… Я должна поспеть всюду… Сейчас на западный берег в Долину цариц…
– Зачем?
– Хочу сама выбрать подходящее место для усыпальницы. [47] Она должна быть светлой и выходящей своими вратами на восток, где первые лучики солнца заглядывали бы к доченьке, согревая и пробуждая её невинную душу.
47
В Долине цариц были усыпальницы жён и детей фараона.
– Если хочешь, я поеду с тобой.
Нефертити удивлённо посмотрела на сестру, а та добавила:
– Буду управлять колесницей.
– Нет. Собери лучше мастеров к моему возвращению.
Сказала твёрдо и взошла на колесницу…
Нефертити долго не могла выбрать место для усыпальницы, она блуждала среди скал, а жрецы заупокойного храма показывали ей то одну готовую гробницу, то другую. Гарем фараона большой, детей много, и, бывало, малыши не переживали даже пятый разлив Нила, поэтому усыпальниц для царских детей и жён заготовлено было много. Нефертити только подивилась тому, как у жрецов всё продумано, как будто речь шла не о детях, а о простом сборе урожая. Всё-то предусмотрено и на случай болезни, и на случай мора.
Жрецы, гордясь собой, показали ей, как происходит мумификация – не так давно умер сына фараона от одной из наложниц, о существовании которого он, даже если и знал, то никогда не видел – малыш был ещё слишком мал и не был представлен отцу. Крошечное тельце ребёнка покоилось в солёном растворе, и походило скорей на рыбку, чем на человеческое дитя.
– О боги! Разве сможет эта кроха преодолеть долгий путь к звёздам? – подумала Нефертити, глядя на малыша. Глаза её наполнились слезами. – Конечно же, нет! Но, тогда… Тогда усыпальница моей дочери должна находиться высоко на скале, так, чтобы ей было легче достичь небес!
И стремительно выйдя из заупокойного храма, Нефертити почти побежала к отвесным скалам, что примыкали к Долине цариц. За ней семенили жрецы в белых одеждах. Указав на самую высокую скалу, по которой скользили первые розовые лучи восходящего солнца, Нефертити властно повелела:
– Сотворить гробницу именно там!
Жрецы переглянулись – немыслимая блажь женщины! Но желание царицы, даже трудновыполнимое, – закон. Теперь им предстоит вырубать гробницу на высоте, где и птицы не вьют гнёзда!
Они склонили головы в низком поклоне – всё будет исполнено, как приказала «Великая во дворце» – мысленно продумывая, как же это сотворить.
А царица, довольная выбором места, взошла на колесницу и направилась во дворец выполнять следующие неотложные дела.
На хозяйственной половине дворца, в тени колонн толпился мастеровой люд. Их призвали по приказу фараона – подготовить наследную принцессу к вечному пути, но повелели ожидать царицу. Мастера переглядывались, изумляясь невероятной роскоши дома фараона. Огромные малахитовые вазы, золочёные колесницы и золотые столики, стульчики и подставочки для ног, золотые кувшины, и даже обычные масляные лампы были инкрустированы золотом. Для царского дома – это всего лишь утварь, но для простого люда было в диковинку, как небрежно все сокровища размещались на заднем дворе. И это лишь подчёркивало, как далеки мастера от фараона и как он близок к богам. Сердца одних преисполнились трепетным почтением, сердца других наполнялись страхом.
– Что же нам предстоит?..
– Сможем ли исполнить, что повелит фараон?
– Повелевать нам будет Нефертити!
– Царица?!
– Угодить ей?.. Трудно!
– А фараону?!
– Ещё трудней! Я помню, как он отправил неугодных ему мастеров с глаз долой. И это было страшней самой казни! Никто больше не потревожил их заказами.
– Да…
– Помогите нам боги!..
– Помоги мне, Хнум!..
– Помоги мне, Тот…
– Исида не оставь меня…
Волновались все: кто нервно поправлял парик, кто хрустел костяшками пальцев, но больше всех беспокойство проявлял молодой мастер, стоявший в тени одной из колонн. На его лице, как с листа папируса, читались все переживания – он то краснел, то бледнел, то покрывался испариной. Он топтался на месте, переминаясь с ноги на ногу, нервно постукивал рукой по колонне, постоянно поправлял пояс и браслеты на предплечьях, хотя всё было безупречно.
Сам того не ведая, он выделялся из толпы мастеров. Очарование юности и физическая сила – сила молодого льва – давно привлекли к нему внимание служанок, снующих по двору. Но молодой мастер не замечал взглядов красавиц, не замечал и улыбок, которыми те одаривали его.
Старый мастер, сидевший рядом, долго наблюдал за ним, и, видя, что молодой мастер ни жив ни мёртв, расценил его состояние по-своему. Он, кряхтя, поднялся, подошёл к юноше и, положив заскорузлую руку на его плечо, по-свойски, словно знает его уже много лет, сказал: