Чтение онлайн

– Я должен завтра отнести их обратно в институт, – объяснил он, пряча нефритовые кирпичики в коробочки. – А теперь расскажите мне о камне, который вы разыскиваете. Кажется, он относится к эпохе династии Хань?

Мэй подтвердила, что речь идет о нефритовой печати, принадлежавшей, как считается, самому Цао Цао.

– Если вам удастся найти ее, это станет настоящей сенсацией! – воскликнул Пу Янь.

Мэй вкратце пересказала историю, поведанную ей дядей Чэнем, и показала Пу Яню газетную статью о находке ритуальной чаши.

Тот внимательно рассмотрел фотографию чаши, изготовленной из обожженной глины, с шершавой коричневой поверхностью, украшенной живописными изображениями скачущих лошадей и батальных сцен. Затем принялся читать статью. Мэй ела изюм и запивала чаем. Над катком из динамиков разносилась песня в исполнении группы «Карпентерс».

– Продана за шестьдесят тысяч американских долларов! – пробормотал Пу Янь, ни к кому не обращаясь. – В юанях это больше полумиллиона! – Он кивнул, словно мысленно взял данный факт на заметку. – Я слышал об этой ритуальной чаше! Знаете, я на досуге занимаюсь оценкой антиквариата. А мы, специалисты-оценщики, живем в своем тесном мирке. – Он вернул Мэй газетную вырезку. – Кажется, она была продана какому-то перекупщику на улице Люличан. Потом, полагаю, ее контрабандным путем вывезли в Гонконг. Это мог сделать либо сам перекупщик, либо его подельник. Торговля и вывоз за границу предметов национального достояния являются уголовным преступлением, наказуемым лишением свободы сроком до тридцати лет! Но люди все равно не оставляют это занятие, настолько оно выгодное.

– Сколько, по-вашему, первоначально заплатил перекупщик за чашу?

– Думаю, от тридцати пяти до сорока тысяч юаней. Для китайца, особенно из глубинки, это огромные деньги.

– Вы знаете имя перекупщика?

– Нет, но докопаться до него можно. Хотя люди скрытные и неразговорчивые, все имеет свою цену, особенно в наши дни. Ага! – Глаза Пу Яня радостно засветились. Он помахал рукой. – Вот и моя внучка!

Мэй обернулась. Через кафе неуверенно шагала девочка в розовом. Она раскраснелась и запыхалась от долгого катания. Увидев деда, девочка бегом бросилась в его распростертые объятия, и хвостик у нее на затылке весело запрыгал.

– Хун Хун, это госпожа Ван, я тебе о ней говорил!

Хун Хун посмотрела на Мэй широко раскрытыми глазами.

– Хочешь кокосового молока? – негромко спросил Пу Янь внучку, наклонившись к ее уху. Хвостик на затылке утвердительно скакнул.

Пу Янь жестом остановил проходящую мимо официантку, сделал заказ и посадил Хун Хун рядом с собой.

– Как вы познакомились с почтенным Чэнем? – поинтересовался Пу Янь, закончив хлопотать вокруг внучки.

– Дядя Чэнь и моя мама дружат еще с тех пор, когда жили по соседству в Шанхае и ходили в одну школу, – пояснила Мэй. – А вы откуда знаете дядю Чэня?

– Разве он вам не говорил?

– Нет.

Пу Янь выпрямился и отодвинул в сторону пустую чашку, будто готовился рассказать длинную историю. Для Мэй не было секретом, что люди старшего поколения любят вспоминать прошлое.

– Нас с Чэнь Цзитянем познакомили овцы! – произнес он без тени улыбки.

– Как это?

– Вы хоть раз бывали во Внутренней Монголии?

– Нет, – ответила Мэй. – Но хотела бы когда-нибудь съездить туда.

– Обязательно съездите! Очаровательные края, правда, довольно безлюдные, зато для души отдых. Я очутился там в период «культурной революции». По указанию председателя Мао меня в числе других «протухших интеллигентов», как нас тогда называли, сослали в трудовой лагерь «реформироваться» посредством физической работы.

Прежде я представлял себе Внутреннюю Монголию в виде этакого идиллического пейзажа – зеленые луга, испещренные белыми овечками, голубой небосвод, тихие летние дни, воздух, насыщенный запахами лаванды и одуванчиков… Но я сильно ошибался. Жизнь там не сахар. Большую часть Внутренней Монголии занимает бесплодная пустыня Гоби.

Зимы там долгие и суровые, коротким летом стоит нестерпимая жара, весной и осенью бушуют песчаные бури. Ко всему прочему кормили нас только бараниной – жареной, тушеной, отварной. Наша столовка насквозь пропахла мясом.

Однако мне нравилось пасти овец. Я всегда отгонял отару на выпас получше, а пока овцы щипали траву, оставался наедине с бескрайними просторами. Вдали от лагеря, от людской суеты душа моя обретала покой. Меня всегда сопровождал старый вонючий пес по кличке Кабысдох. Он очень любил мое общество, валялся у меня в ногах и испускал кишечные газы. Но я его тоже любил.

Однажды я погнал своих овец на новое пастбище, о котором мне рассказали накануне. К полудню добрался до места. Светило яркое солнце. По небу мчались огромные редкие облака, похожие на воздушные локомотивы. Овцы разбрелись по лугу, а я улегся на траву.

Знаете, как чувствуешь себя в бескрайней степи? Будто ты один посреди океана. Куда ни кинешь взгляд – только дикая, необжитая равнина. В этой умопомрачительной бесконечности немудрено забыть, кто ты и что ты. Да, степь так воздействует на сознание, что теряешь ощущение собственного Я, превращаешься в каплю, растворенную в призрачном подобии существования.

Видимо, я быстро задремал, а когда проснулся, небо заволокли черные тучи. Поднялся ветер, пригнул к земле высокую траву. Я пинком разбудил моего никчемного пса, и мы начали собирать овец, чтобы гнать обратно. Но едва отара пустилась в дорогу, налетела песчаная буря. Скоро мы перестали разбирать, куда держим путь.

Я и в самом деле, как потом выяснилось, несколько отклонился от нужного направления. Через некоторое время в клубах пыли мои овцы столкнулись с чужими. Их гнали два пастуха – один молоденький, совсем мальчишка, а второй – растерянный и испуганный до предела толстяк. Отары перемешались. Мы все принялись кричать, пытаясь найти своих овец и двинуться дальше, сами не зная куда. Кабысдох с лаем носился вокруг.

Но разделить отары не удалось. Мы погнали их вместе в одном направлении и в итоге каким-то чудом вышли к моему лагерю. Помню, его обитатели выбежали к нам на помощь. Многие из них не стали прятаться от бури и дожидались меня, вглядываясь в степь.

Заперев овец в загоне, я пригласил обоих пастухов в свой барак на чашку чая. Толстяка звали Чэнь Цзитянь. Оказалось, что трудовой лагерь агентства новостей «Синьхуа» располагался неподалеку от нашего.

С того дня почтенный Чэнь и я постоянно встречались в степи, когда пасли наших овец. Мы вместе перекусывали и толковали о жизни. Там, в степи, в нашем распоряжении была уйма свободного времени, о чем мы только не переговорили! Иногда читали маленькую книжицу в красном переплете – цитатник Мао – за неимением других книг. Чаще всего обменивались мнениями об истории, искусстве, памятниках старины.

Мы оба тогда испытывали великое недовольство нашей жизнью – как, впрочем, и все население Китая за небольшим исключением. Но разочарование лао [2] Чэня, по моему ощущению, бередило ему душу особенно болезненно. Однако, поскольку по натуре он человек мягкий, добрый и терпеливый, его протест по сравнению с моей руганью выражался главным образом в безобидных жалобах. Семейство Чэнь вернулось в Пекин на год раньше нас, однако с тех пор мы с ним уже не теряли связи.