Чтение онлайн

Катя неслась на кухню, чтобы через минуту вернуться обратно и успокоить хотя бы словом:

– Сейчас, сейчас. Кипятят. Нельзя сырую – дизентерия. Потерпи, миленький.

Приемный покой, вестибюль – все было забито стонущими людьми. Невозможно было помочь всем. Ощущение беспомощности впервые в жизни стало всепоглощающим. Катя металась от одного страдания к другому, едва успевая перебинтовывать, смазывать, поить. И, уже валясь с ног от усталости, чувствуя, что от нее сейчас не будет никакого толка, присела на мгновение в ординаторской, единственном месте, где не было раненых, закрыла глаза и вдруг совершенно отчетливо – вот, оказывается, какими бывают галлюцинации! – услышала голос Савельева: «Стоп, девочка, так дальше не пойдет! Забудь про жалость и эмоции, стань машиной. Быстрой и бесстрастной. Все пройдет. И это тоже. Иначе тебя хватит не надолго. Здесь надо быть или автоматом, или философом. Первое легче. Сейчас отключись – три минуты отдыха… Пора! Тебя ждут люди».

Размылась граница между обязанностями сестер милосердия и палатных служителей. Вместе с санитарами Катя переносила в морг умерших, меняла грязное белье раненым, превратившимся в безвольный ком стонущей плоти. Только однажды она усмехнулась: вспомнила, как отказывалась за обеденным столом Храповицкой полоскать рот мятной водой, считая эту процедуру не особенно приятной для взгляда. Господи, какие условности! Сейчас бы очутиться в спокойной той беззаботности.

Старший ординатор, подагрик, прибывший взамен Савельева вместе с женой, тоже сестрой милосердия, устало подмигнул Кате:

– Упасть бы в постель, да, сестричка? – И даже попытался скаламбурить: – Попасть бы в поспать! Она слабо улыбнулась в ответ, испытывая двойственное чувство. С одной стороны, неприязнь: из-за него ведь отослали Савельева; с другой – сочувствие: ему и правда труднее других, болен, а работает как все, без всяких поблажек.

– Лесницкая! – окликнул главврач. – На улице линейка с ранеными. Поедете с ними на вокзал. Вот списки с диагнозами. Их осмотрели, оказали помощь. Если встретите инспектора, скажете, что у нас больше нет мест. И всех, кто сюда едет, разворачивайте назад.

Катя с радостью вышла на свежий воздух, но, едва глянув на раненых, побежала обратно.

– Как же так, Василий Петрович? Там трое раненых в живот. Их трогать нельзя, им покой – самое главное… Они же умрут, пока я их до вокзала довезу… Хоть этих давайте оставим, Василий Петрович!

– Выполняйте распоряжение без разговоров! Не хотите ехать – других пошлю…

Катя, глотая слезы, залезла в линейку.

– Воды бы, сестричка, – измученно прошептал солдат с бородой, казавшейся иссиня-черной на обескровленном лице.

– Нельзя пить. У вас рана в живот, – страдальчески морщась, физически ощущая чужую боль, проговорила Катя.

– А!.. Все равно помирать!

Тут колесо угодило в рытвину, и солдат потерял сознание. «Хоть на несколько минут ему освобождение от муки», – подумала Катя.

На вокзале она подождала, пока ее подопечных погрузили в грязный, набитый ранеными санитарный поезд, погладила по щеке еще живого чернобородого: «Не умирайте…» – и, передавая списки врачу, спросила, сколько раненых в составе. «Тысяча», – последовал ответ. Она вспомнила свой белоликий поезд, рассчитанный на сто семьдесят человек. Кому повезет возвращаться в роскошных вагонах?..

То, что Катя увидела несколькими минутами позже, ужаснуло ее.

Подошел товарняк. Но вместо грузчиков к нему двинулись санитары. И в раскрытые двери она на голых досках неотапливаемых вагонов увидела множество раненых. Их стали выволакивать наружу и укладывать кого на носилки, кого на замызганные серые одеяла, расстеленные по перрону. У Кати была с собой сумка с медикаментами, и она бросилась помогать фельдшеру. Умерших за время дороги складывали отдельно. Их было больше десятка в каждом вагоне.

Фельдшер, матерясь во всю глотку, кидал распоряжения санитарам. Увидев в стороне двух бесцельно стоящих офицеров, он не терпящим возражений голосом велел им помочь перетащить раненых в здание вокзала:

– Люди вы или не люди?!

– Ишь раскомандовался, – неохотно огрызнулся молоденький поручик, но все-таки направился к носилкам.

– Изверги, что делают! Да почти все умершие от холода околели.

– Но как же так?

– Очень просто, – ответил фельдшер на Катин вопрос, одновременно пытаясь остановить открывшееся при переноске кровотечение у старого солдата-татарина. – Халатность и бездушие.

Перед Катей словно мелькнуло лицо Савельева: «Бездушие, безобразие, беспорядки…»

– Три санитара и один врач на поезд… Без еды и свечей… В январские морозы… Лишь бы телеграфировать: «Все раненые вывезены», – а там все на войну спишется. Отслужат панихиду по убиенным, избавятся от раненых, издадут приказ: «Исключить из всех видов ротного довольствия». – И повторил: – Очень просто все.

– Эй, барышня, назад ехать надо, – позвал Катю госпитальный возчик, и она, передав фельдшеру оставшиеся перевязочные пакеты, поспешила к линейке. Только на минутку задержалась у киоска, чтобы купить номер хабаровского «Вестника».

На обратной дороге, вглядываясь в скачущие буквы, пыталась понять, каково же положение на фронтах. Но там было сказано что-то очень уж чудное, а именно, что наши войска, выполнив возложенную на них задачу, отошли на прежние позиции.

В госпитале Катю ждал выговор главврача:

– Где вы прохлаждаетесь, Лесницкая?

Но, глянув на ее осунувшееся, бледное лицо и чуть смягчившись, он добавил:

– Трудиться надо, Катерина. Идите в палату. Представлю к Георгию за самоотверженный уход за ранеными.

– Можно подумать, если бы мне не посулили награду, я бы спать ушла, – негодующе пробормотала Катя и сразу же откликнулась на первый беспомощный зов: – Сейчас напою…

К десятому дню такой выматывающей работы она почувствовала, что стала гораздо собраннее и сосредоточеннее. Делала все спокойнее, а успевала больше…

Чакрабон в составе свиты вошел за Николаем в торжественную белую залу Царскосельского дворца. Императору подготовили встречу с депутацией петербургских рабочих.

Лек ожидал увидеть людей пусть в чистой, но дешевой и даже заплатанной одежде. Три десятка человек, очутившихся перед ликом императора, никак не подходили под представление о мастеровых. Конторщики, секретари? Очередной спектакль…

С июля он совершенно перестал уважать царя. Никак не в силах было его радушие заменить отсутствие государственного мышления. Не видит и не хочет видеть происходящего вокруг. Летом повелел инспектировать проведение третьей и четвертой частных мобилизаций по Петербургскому военному округу. Лек с воодушевлением взялся за дело, но окунулся в такое взяточничество и неурядицы, что понял – только волею императора можно навести хоть приблизительный порядок.