Чтение онлайн

– Мне Ангел сказал, что он не против…

Ваня посмотрел на меня с уважением и больше вопросов не задавал.

Оля, для длинных ног которой я ещё недавно отодвигал пассажирское сиденье, один раз увидела Ваню и больше не появлялась. Дала понять, что такая жизнь ей не подходит. С Ваней много забот, и я перестал быть удобным. Мы расстались без истерик.

Людям, возящимся с больными, часто сносит крышу. Они становятся высокомерными. Мы, дескать, отдаём всех себя, жертвуем мирскими радостями ради немощных. По мне, так сестра милосердия, гордящаяся тем, что стирает гнойные бинты, ничем не лучше чванливой расфуфыренной дурёхи, хвастающей новеньким «мерсом». Я уж точно не святой, просто деваться некуда. Высокомерие страдания меня не впирает, не люблю возвышаться над другими. А небось трогательно смотрится: молодой мужчина, посвятивший себя инвалиду. Но мне чужое уважение и сострадание не требуются, поэтому я решил сына новым знакомым не показывать. Тут-то я и понял: инвалид – не просто тюрьма. Это тюрьма, которую себе строят те, кто за инвалидом ухаживает. Стены, которые они сами возводят между собой и миром. Узнав о моём выборе, часть знакомых решили, что я псих, другие намекнули, что я чуть ли не святой, раз взвалил на себя такую обузу. И те и другие перестали звонить. Я их понимаю: в клуб с Ваней не пойдёшь, в ресторане сидеть за одним с ним столом не каждый захочет. Он то кусок уронит, то скажет что-нибудь, демонстрируя во рту непрожёванное блюдо. Я никого не осуждаю. Зачем испытывать людей на прочность? Короче, мир вокруг меня в одночасье изменился. Я оказался в каком-то клоунском дурдоме.

Мы с Ваней идём по мокрой асфальтовой дорожке кладбища. Под ногами неубранные, размолотые подошвами листья. Цвета листьев, как у сухофруктов. Дыня, папайя, курага. Приглушённые и благородные. Там, где их слишком много, кеды скользят. Небо хмурое, температура по-прежнему около десяти градусов выше нуля. Что-то с климатом происходит, уже месяц неправдоподобно тепло и холодов не предвидится. Солнце не показывается. Ваню это расстраивает, он без солнца жить не может.

– Вань, следи за номерами, а то заблудимся. – Я тут сто лет не был, а Ваня с родителями иногда приходил.

– Я слежу за номерами. Нам нужен номер сорок девять «Б»! – Ваня размахивает руками, на одной варежка, на другой ее нет.

– Где варежка, Иван?

Ваня разглядывает свою руку, будто впервые в жизни её видит, и делает вывод:

– Потерял…

Я вздыхаю. Хоть и тепло, но мы боимся простуды, поэтому Ваня и носит варежки. Отдаю ему свою перчатку.

У меня тяжёлый пакет. В нём две урны с прахом: в одной – папа, в другой – мама. Мы пришли на кладбище, чтобы закопать их. Почему только теперь, спустя полгода после смерти? Дело в том, что мама уже давно подробно разъяснила мне, как их с отцом следует похоронить. Отцу ритуал был не важен, верховодила мама. Процесс её собственного захоронения менялся в зависимости от очередного религиозного увлечения. То ей хотелось быть похороненной в свадебном платье, то быть отпетой в церкви в закрытом гробу. Я старался запомнить её пожелания. В итоге мама наказала, чтобы тело, одетое в ночную рубашку, подаренную ясновидящей Ириной, было сожжено, а прах захоронили спустя шесть месяцев. Срок она лично высчитала с помощью маятника. Сам маятник надо было сжечь вместе с мамой. Папино тело проходило по тем же канонам, только без ночной рубашки и маятника. Точность соблюдения обряда гарантировала какие-то бонусы в загробном мире.

Я всё выполнил, как она просила. Про маятник, правда, забыл, а когда вспомнил, то долго не мог его найти. Короче, сжечь его вместе с мамой не удалось. Решил просто зарыть маятник рядом. Надеюсь, этот промах не обречёт маму на муки в аду. А урны всё это время хранились на балконе.

– Вон сорок девять! Вон, смотри! – орёт Ваня.

– Сорок девять «Б», ты же сам говорил…

– Ой, извини, извини, я невнимательный, извини!

– Забей, Вань, это херня, – успокаиваю я. Не хватало ещё слушать его долгие извинения.

– Папа, это плохое слово. Плохие слова портят карму, – говорит он точь-в-точь как мать. Нотки её речей срабатывают для меня детонатором. Не хватает ещё от Вани нотации выслушивать.

– Слушай, не указывай мне, ладно?!

Ванино лицо корчится. Вот-вот заплачет.

– Вань, извини, не буду ругаться. Только не надо кукситься! А вот и поворот!

Возле столбика с табличкой «49 Б» мы сворачиваем направо. Тропинка идёт под уклон. Колодец, мусорный бак, чугунная, поросшая мхом ограда вокруг памятника лётчику-герою. Мы протискиваемся к семейной могиле. Ваня, разумеется, цепляется курткой за штырь лётчиковской решётки. Штырь вырывает кусок белого синтепона. Увидев, что Ваня снова готов зареветь, говорю:

– Куртка – это хер… фигня, пустяк. Зашьём, не парься, – глажу Ваню по спине. Соблюдая аккуратность, пробираемся дальше. Пришли.

Оглядываюсь по сторонам… Может, перепутал место?.. Всё-таки лет десять здесь не был… Вроде всё правильно… Вот огромный трухлявый пень, вот лётчик-герой. А где могила?.. Нет её!

В смысле, могила есть, но памятника деду с бабушкой нет, а есть свежий холмик, обложенный еловыми ветками, и временная мраморная доска на чёрных железных ножках.

– Папа… а кто это? – спрашивает Ваня.

– Это точно наше место?

Ваня осматривается.

– Наше… Точно… А где дедушка с бабушкой? – настаивает он.

– Дедушка с бабушкой… А хер его знает!..

– Папа, кто это?

– Кто это…

На доске надпись золотом:

«Сазонов Георгий Викторович. 1953–2008»

…а снизу кисточка с палитрой выгравирована…

На днях, набив в поисковой системе «George Sazonoff» и «Джордж Сазонов», я кое-что узнал. Во-первых, это художник известный… Судя по всему, Джорджу удалось внушить ряду состоятельных людей, что его произведения достойны украшать любые стены. Он стал светским персонажем, и его картины приобрели статус must have. Во-вторых, сообщалось, что «г-н Сазонов неделю назад скончался в реанимации в результате ДТП». Об исчезновении картины информации не было.

– Бабушку с дедушкой украли шахидки? – спросил Ваня после некоторого молчания.

– Какие, на хер, шахидки!!! Похоже на какой-то блядский розыгрыш!

– Папа, нельзя ругаться. Бог этого не любит. Это создаёт плохую энергию, которая отрицательно влияет на здоровье и… – на слове «здоровье» Ваня икнул, и получилось «здо-а-р-ровье».

– Опять Бог! Что за семья такая! – Я выдернул из песка доску с именем автора нефтяной «Венеры» и увидел мраморную плиту с фотографиями моих прародителей, лежащую на боку позади холмика.

– Вы сюда когда последний раз приходили?

– Не помню, давно…

Я пнул холмик.

– Не надо, ведь бабушка и дедушка там, – бубнит Ваня.

– Надеюсь, они ВСЁ ЕЩЁ там! А сверху твой любимый художник! Что же это такое… – Я готов заплакать от отчаяния и бессилия.

Крик за спиной:

– Вот наш папа! Вот он!

Оборачиваемся.

В нашу сторону протискиваются две неизвестные девицы. Одна – холёная, слегка растрёпанная шатенка со страстными глазами. За ней на цыпочках, выбирая менее грязные места, скачет длинноногая блондинка, в пальто и туфлях. Шатенка останавливается и меряет нас взглядом.

– Поставьте доску на место, молодой человек, – говорит она мне строго.

Тут я замечаю, что так и держу в руках мрамор с именем художника.

– А вы отойдите, не стойте на могиле, – обратилась она уже к Ване. Он испуганно отступил.

Раздражение во мне взорвалось настоящим вулканом. Я давно хотел на кого-нибудь наорать, а повод не подворачивался. Швырнув доску на землю и пройдясь по ней, я надвинулся на шатенку:

– Это наша могила, здесь лежат мои дедушка и бабушка!

– Не повышайте голос, молодой человек!

– Зачем вы вынули доску?! – вмешивается блондинка.

– Вы захватили нашу могилу! Это уголовщина… я… мы… – Я, как всегда в нервном разговоре, начал сбиваться и захлёбываться словами. Давно хотел на курсы дикции пойти, но всё как-то не складывалось.

– Я не собираюсь здесь с вами препираться, – отрезала шатенка. – Мы честно купили этот участок, а что в нём лежало до этого, меня не интересует.

– Что!!!.. Купили?! Что в нём лежало, вас не интересует?! – задыхаюсь я.

Лицо Вани начало расплываться в плаче.