Чтение онлайн

8

— Может быть, мы выберемся на минуту из всех этих наших глубин? — взорвался мистер Дэд. — К чему во всем этом копаться?.. Какая нам от этого польза? Поможет ли это нам хоть в малейшей степени? Зачем нам влезать в такие вещи? Почему мы не можем быть скромнее и не оставим эти глубокие вопросы тем, кто занимаются ими профессионально? Мы не ориентируемся в таких проблемах. Да нам и не до того. Вот, к примеру, вы и мистер Фар, оба вы, так сказать, профессиональные наставники и все свое время проводите в школе; вот сэр Элифаз, день и ночь старающийся создать простые, дешевые и удобные дома для людей, которые, увидев его случайно, и спасибо-то ему не скажут; а взять меня — я просто перегруженный работой инженер, да еще при моих неукомплектованных штатах, не говоря об ужасных, просто невозможных запросах, которые рабочие выдвигают, так что просто не знаешь, на каком свете находишься и чего в следующий раз они с тебя потребуют. И вот посреди этой неразберихи мы затеваем перепалку по поводу Божьей доброты! Мы же все так заняты, мистер Хас! Что мы можем знать о мире, являющемся системой неудобств и всего этакого? К чему мы тут приходим? В чем здесь практическая ценность? Слова! Все это — слова и уход от прямого и определенного вопроса, который мы пришли обсудить, принять решение и действовать согласно с ним. Такая беседа, должен признать, доставляет мне неудобства. Дайте мне Библию и ту простую религию, которой я обучался на коленях моей матери. Этого для меня вполне достаточно. Разве мы не можем попросту верить и оставить все эти вопросы в покое? Что такое люди на самом деле? Черви. Всего лишь черви. Что ж, тогда давайте сделаем все, что в наших силах, находясь в том жизненном статусе, в который нас заблагорассудилось призвать Господу. Вот что я скажу, — заявил мистер Дэд. Он откинул голову назад, резко откашлялся, поправил галстук и решительно кивнул мистеру Фару. — Коммерческое и техническое обучение, — добавил он в манере разъяснительной сноски. — Вот это нас устраивает.

9

Мистер Хас некоторое время смотрел на мистера Дэда отсутствующим взглядом, а затем продолжил свою речь:

— Давайте посмотрим честно и прямо на окружающий нас мир. Какова истинная участь жизни? Есть ли хотя бы малейшее основание для уверенности, что наши представления о справедливости и счастье отражены где-либо во внешнем мире? Много ли в нем хотя бы, к примеру, животного счастья? Является ли здоровье и благополучие нормальным состоянием для животных?

Он сделал паузу. Мистер Дэд поднялся и стал перед окном, повернувшись спиной к мистеру Хасу.

— Вы растягиваете природу по кускам, — бросил он через плечо. Затем обернулся и продолжил горьким ворчливым тоном: — Допустим, что дело обстоит именно так, но что толку от нашего внимания к этой теме? В чем польза?

— Недавно, перед тем как окончательно слечь, — сказал мистер Хас, — я прогулялся позади этого дома. Перед тем как отправиться, я чувствовал себя очень слабым, но в то же время испытывал непреодолимое желание покинуть окружающих меня людей, сбежать из этой жалкой комнаты и подумать в обстановке, где никто бы меня не потревожил. Снаружи день предательски манил меня обилием солнца и бризом. Я слышал о роще, расположенной примерно в миле от моря, и это вызывало у меня видение прохладной зеленой тени, кротких ручейков под деревьями и общения со спокойными и добрыми существами. Поэтому я вышел на солнцепек и под сухим и соленым восточным ветром двинулся через ослепительное сияние и чернильные тени по полям, которые оказались значительно шире, чем я ожидал, пока не добрался до рощи, а затем до запущенного парка, где и присел отдохнуть… Но я не получил желанного отдыха. Дерн был нечист из-за присутствия множества овец, и среди травы густо разросся весьма колючий чертополох, а через некоторое время я обнаружил обилие муравьев-жнецов, этих маленьких красных бестий, которые забираются на вас из меловой почвы и, впиваясь в кожу, вызывают невыносимый зуд. Я снова поднялся и пошел, понапрасну надеясь найти место, где я мог бы устроиться более удобно. Вокруг кружилось множество мух и оводов, намного больше, чем здесь, и в большем разнообразии. Они преследовали меня со все возрастающим рвением, окружив жужжащим облаком, и мне пришлось размахивать над головой тросточкой, чтобы отгонять их. Я был слишком измучен, чтобы идти обратно, но знал, что впереди, на расстоянии примерно мили, есть деревня, и надеялся найти там какой-нибудь транспорт…

С трудом продвигаясь в такой манере, я набрел сначала на одну, а затем на другую находку, и они настолько соответствовали моему настроению, что, казалось, были подброшены каким-то супостатом. Во-первых это был маленький крольчонок, с мою ладонь величиной, которого какая-то жестокая тварь вытащила из норки. Его затылок был раздроблен, окровавлен и зиял ранами, откуда к моему лицу, словно толпа свидетелей, поднялся рой мух. Когда я двинулся дальше, пытаясь отогнать от себя мысли об этом несчастном мертвом создании и озираясь по сторонам в надежде высмотреть что-нибудь более приятное, то заметил ряд маленьких коричневых предметов на кусте боярышника. Подойдя ближе, я понял, что это было около дюжины жертв сорокопута — жуки, птенцы-слетки, мышь и тому подобное, насаженные на колючки. Все они застыли в болезненных судорожных позах, так, словно каждый из них перенес ужасные страдания, и своими последними жестами взывали ко мне, как бы умоляя рассудить их с Творцом… А чуть дальше на меня с боковой тропинки выскочил тощий злодейского вида кот, на запущенной черной шкуре которого виднелись проплешины; в зубах он что-то держал и выронил свою добычу при виде меня. Это оказалась какая-то птичка с хохолком, сильно покалеченная. Она кругами затрепыхалась на траве у моих ног, не в силах подняться. Охваченный приступом бессильной и бессмысленной ярости, я кинулся на кота, который остановился в нескольких ярдах и собирался подобрать свою жертву. Я с криком бросился преследовать его. Тут мне пришло в голову, что разумней было бы, вместо напрасной погони за гнусным котом, вернуться назад и положить конец страданиям птицы. Я не сразу нашел ее, чтобы прикончить, и лихорадочно возился в кустах, рыча и ругаясь. Когда я обнаружил ее, она попыталась бороться со мной своими слабыми окровавленными крыльями, и я почувствовал себя скорее не избавителем, а убийцей. Я ударил ее своей тростью, но она все еще билась, и я раздавил ее ногой. В муках отчаяния я бежал от ее останков, крича: «И этот явленный ад — творение Господа!»

— Ха! — воскликнул мистер Дэд.

— Вдруг мне показалось, что пелена спала с моих глаз и что я увидел мир без прикрас. Это было так, словно Вселенная отбросила маску, которую носила до сих пор, и показала свое лицо — и это оказалось лицо безграничного зла. Это было так, словно сила зла восседала где-то надо мной и наблюдала оттуда насмешливым взглядом. Весь остаток этого дня я не мог думать ни о чем другом, кроме беспомощных страданий живых существ. Меня пытали и все живое пытали вместе со мной. Мне не удалось найти деревню, которую я искал; я заблудился и чувствовал себя скверно; время от времени я останавливался на обочине, иногда опускался на колени или ложился, чтобы немного отдохнуть, дрожа или сгорая от все возраставшей лихорадки. Сюда я добрался уже затемно… Я, как вы знаете, был первым, кто нашел бедного Уильямсона, беспомощно лежавшего в луже кислоты, его кошмарная фигура и обгорелые тела двух мальчиков, погибших в школьном здании, — постоянно преследуют меня; но что больше всего поразило меня в тот день, когда мир показал мне свои оскаленные зубы, — это отвратительность животного бытия. Я не знаю, почему это показалось наиболее прискорбным для меня и наиболее важным, но это было так. Однако человеческое страдание осложнено еще и моральными вопросами; человек может смотреть вперед и назад и находить отдаленные оправдания и твердую поддержку вне своего нынешнего опыта; но эти бедные птицы и звери, у них есть только их настоящие переживания и индивидуальные жизни, изолированные и запертые в себе. Как может существовать справедливость в системе, которая приносит им бедствия? Я думал то об одном создании, то о другом и не мог представить себе, что для них может существовать что-то, кроме случайной вспышки фальшивого и бесполезного удовлетворения между одним страданием и другим. И сегодня, джентльмены, когда я сижу здесь вместе с вами, тот же самый темный поток мыслей просачивается сквозь мое сознание. Я чувствую, что жизнь — это слабая и непоследовательная активность, возня посреди пыли времени и пространства, неспособная преодолеть даже свои внутренние разногласия, обреченная на фазы заблуждений, на иррациональные и незаслуженные наказания, на напрасные жалобы и, наконец, на угасание. Есть ли хоть одно здоровое живое существо в мире? Я спрашиваю вас. Когда я блуждал в тот день, я разглядывал деревья так, как не смотрел на них никогда раньше. Среди них я не заметил ни одного, у которого не было бы сломанных или подгнивших ветвей или многочисленных обрубков утраченных сучьев, от которых гниение распространялось в сторону главного ствола; в каждой развилке виднелись темные пятна порчи, кора была неровная, скрученная, с наростами грибов, выдающих проникновение болезненного мицелия. Листья, испещренные бородавками и пятнами, изгрызаны и проедены мириадами врагов. Я заметил также, что дерн под моими ногами затоптан, опален и истерт; растянутые на увядающем осеннем подросте паутинные сети сотен пауков подстерегали разнообразных насекомых; живые изгороди являли собой замедленную схватку протискивающихся и удушающих друг друга растений, и каждое из них в отдельности было в той или иной степени искалеченным и зачахшим. Большинство этих растений были вооружены, как убийцы, огромными шипами или жалящими волосками, на многих созревали ядовитые ягоды. И в этом была реальность жизни — не случайное состояние вещей, а демонстрация их всегдашнего порядка. Я был слеп, а теперь прозрел. Чем оказались эти рощи и заросли, тем же был и весь мир…

В книге, которую я случайно обнаружил в этих комнатах, я прочитал о джунглях Индии, представляющихся многим людям гигантским изобилием замечательной и роскошной растительности. Но большую часть года это — жаркое и колючее скопление коричневых, мертвых и рассыпающихся в прах останков. Только когда в облаках пара приходят ливни, буквально за мгновения возникает стремительное сплетение борющихся друг с другом побегов зелени, сталкивающихся, теснящихся, раздираемых и пожираемых множеством зверей и ужасающим разнообразием насекомых, которых жаркая влажность вызвала к жизни. Затем под сухим дыханием уничтожающего горячего ветра все это изобилие утрачивает свежесть и увядает, все плоды созревают и опадают, и джунгли снова впадают в гнетущую жару и печальное брожение. И на самом деле повсюду сезон роста представляет собой дикую схватку за существование, а остальная часть года — усложненное массовое убийство. Даже в нашем британском климате неясно, как лето выдерживает щедрые обещания весны. В нашей весне, без сомнения, присутствует надежда — распускаются бутоны, гнездятся и поют птицы, заметна определенная чистота воздуха и явление первичных и относительно невинных вещей; но вскоре за этой свежестью следуют сельскохозяйственные вредители и паразиты, твари, эти фавориты разорения и боли, апатии и лихорадки, которые жалят и все портят…

Вы можете сказать, что я слишком подробно останавливаюсь на ущербной жизни растений, которые не чувствуют, насекомых и других мелких созданий, которые могут чувствовать совсем по-другому, чем мы; но в действительности их угнетенность и несовершенство составляют общую структуру жизни. Даже те, кто живут, живут лишь наполовину. Вы можете возразить, что по крайней мере некоторые, очень немногие животные вносят определенное удовольствие и достоинство в этот мир. Но посмотрите на жизнь травоядных; они все являются объектами охоты; страх — обычное состояние их сознания; даже огромный индийский буйвол обращается в бегство, поддавшись панике. Когда они не в апатии, то кажутся сердитыми, озлобленными на жизнь; их сезонные сексуальные вспышки очевидно являются жестоким мучением для них, поводом для свирепого рева, взаимного преследования и отчаянных схваток. Такие животные, как носорог или буйвол, почти всегда находятся в ярости, они впадают в безумие без особой на то причины, так же, как и многие слоны, обнаруживая нечто вроде органической неприязни к другим живым существам…

Но если мы обратимся к крупным хищникам, которых можно считать хозяевами мира джунглей, то их судьба не покажется нам ни на йоту более счастливой. Тигр ведет жизнь, полную страха; обрывок грязной тряпки может заставить его свернуть с пути. Большую часть его бодрствования занимает голодное рыскание; когда ему удается убить, он алчно насыщается, он ест, пока не почувствует неудобство. После этого он залегает в тростнике или кустарнике, обозленный и не склонный сдвинуться с места. Охотникам приходится выгонять его оттуда, и он медлительно выходит, не желая умирать. Его когтистые лапы до странности чувствительны; всего несколько миль каменистой тропы заставляют их кровоточить, в них набиваются колючки. Его пасть настолько нечиста, что укус его может оказаться отравленным…

Весь тот день я боролся с убеждением, что наивысшее счастье в жизни любого животного в лучшем случае подобно мимолетной улыбке, мелькнувшей на мрачном и жестоком лице. Я попытался вспомнить каких-нибудь комичных и довольных с виду существ…

Но это только напомнило мне о недавнем ужасе.

Вы, наверное, видели рисунки и фотографии, изображающие пингвинов. Они, очевидно, произвели на вас определенное впечатление, которое я попытаюсь выразить. В их внешности есть какая-то забавная и веселая тяжеловесность, олдерменское довольство. Но у меня теперь одна только мысль о пингвине вызывает картину страдания. Я расскажу вам почему… Один из бывших учеников зашел ко мне примерно год назад, возвратившись из южной полярной экспедиции; он рассказал мне правду об этих птицах. Их жизнь, как сказал он — он говорил конкретно о королевских пингвинах, — превращена в мучение чрезмерно развитым инстинктом продолжения рода, инстинктом, разделяемым обоими полами и являющимся необходимым условием выживания на густонаселенных птичьих базарах этого замороженного континента. Этот инстинкт делает их жизнь сплошной мукой. Много яиц разбиваются по самым разным причинам, исключительно высока и смертность среди птенцов; они проваливаются в трещины, замерзают насмерть и тому подобное, три четверти ежегодного выводка погибает, и, если бы не этот исключительный инстинкт, вид полностью бы вымер. Поэтому каждая из птиц охвачена беспокойством и стремлением высидеть и защитить птенца. Но одна пара производит не более одного яйца в год; яйца разбиваются, скатываются в воду, их всегда не хватает, и каждый пингвин, обладающий яйцом, вынужден его ревностно охранять, а каждый, у кого яйца нет, старается украсть или захватить его. Некоторые в расстройстве начинают высиживать обкатанные камни или куски льда, а счастливые обладатели яиц целыми днями сидят, не покидая гнезда, вопреки терзающему их мучительному антарктическому голоду. Покинуть гнездо хоть на минуту — значит, ввести в искушение грабителя, а силу эмоций, возникающих при этом, демонстрирует тот факт, что они вступают в смертельную схватку над похищенным яйцом. Вы понимаете, что эти с виду комичные птицы на самом деле несчастные существа с затемненным сознанием, вечно озабоченные и напрягающиеся до предела своих сил. Вот какова их повседневная жизнь…

Но королевские пингвины уже близки к концу своей истории. Позвольте рассказать вам, как эта история заканчивается. Позвольте рассказать, что происходит сейчас в мирных южнополярных морях. Моего бывшего ученика очень расстроил расширяющийся там хищнический промысел… Если его не остановить, то все эти птичьи базары будут уничтожены. Птиц убивают ради их жира. Промысловые команды высаживаются и бьют их прямо на гнездах, с которых эти бедные глупые существа отказываются двинуться. Мертвых и оглушенных, живых и мертвых вместе, их волокут прочь и швыряют в железные клетки, чтобы выварить из них жир. Из убитых и изуродованных живых… Каждая птица приносит на фартинг прибыли, но это окупает подобное истребление, и поэтому все происходит именно так. Вы понимаете, что люди, проводящие такие операции, имеют солидное коммерческое образование. Они считают, что если Бог дает нам силу, то он имеет в виду, что мы ею воспользуемся, и поэтому все, что выгодно, то справедливо.

— Ну, право, — запротестовал мистер Дэд, — право же!

Мистер Фар также, казалось, хотел высказаться. Он прокашлялся, его руки беспокойно задвигались на краю стола, лицо его загорелось.

— Сэр Элифаз… — сказал он.

— Позвольте мне закончить, — сказал мистер Хас. — Я напомнил вам наиболее упрямые факты, важные в подобном споре. А подумали ли вы о значении таких существ, как энтозои, а также о громадном множестве видов специализированных паразитов, само существование которых является жестокостью? Есть тысячи видов и подвидов насекомых, ракообразных, паукообразных, червей и низших беспозвоночных, которые самым замысловатым путем приспособились жить за счет живых и страдающих тканей их собратьев и не могут уже существовать по-другому? Вы когда-нибудь задумывались, что это означает? Если Провидение создало эти ужасы, то сколько благожелательности было в этом Провидении? Я не стану огорчать вас подробным описанием жизненного цикла этих существ. Вы должны знать о многих из них. Я не буду останавливаться, к примеру, на тех осах, которые откладывают свои яйца в живые тела жертв, которых их личинки загрызают насмерть медленно, день за днем, по мере своего развития, и не стану обсуждать бессмысленный рост клеток, избравших в качестве почвы мое тело… И ни одну из тысяч инфекционных лихорадок, которые обрушиваются на нас — без причины, без всякой справедливости…