Чтение онлайн

Я представил себе, что мне подыгрывает Лавров, и понял, что зашел что-то слишком далеко.

– А что вы еще хотите показать?

– Из «Опаснее врага» то, что у вас в Комедии идет. Я играю Шпинатова.

– Так что вам нужно?

– У меня хорошая сцена с Лавриком.

– Лаврик, Лаврик, – вспоминал Владимиров. – А! Это ваш начальник?

– Да.

– Тогда все в порядке. Я позвоню Севастьянову, он здесь играет эту роль, и все будет отлично.

Я ужаснулся. Алексея Владимировича Севастьянова я знал как ведущего артиста Акимовского Театра Комедии – очень колоритную фигуру, – человека солидного возраста, огромного роста и неиссякаемого добродушия.

Он охотно согласился пару раз со мной встретиться, а репетируя, все время спрашивал своим могучим басом: «Я вот здесь перехожу, вам так удобно?»

Алексей Владимирович был геем. Об этом знали все, да он и не скрывал ничего, хотя в те годы это было довольно опасно. Его любовно звали Слониха, и он, смеясь, на это откликался. Однажды, приехав в Мисхор, я застал уже там Леву Милиндера и Севастьянова. Выходя в первый день вместе с ними после завтрака, я спросил: «А как вы проводите здесь свой досуг?» На что Лева без паузы ответил: «Алексею Владимировичу не до сук», – чем вызвал громоподобные раскаты его хохота. У него была еще одна особенность: он лежал на воде, едва касаясь ее своим телом. Все сбегались смотреть, как Севастьянов, заложив одну руку под голову, читал, держа в другой руке книгу, слегка покачиваясь на волнах.

Словом, Алексей Владимирович был так прост, так доброжелателен, что я полностью расслабился, и мы вполне качественно подготовили сцену. Во время показа Владимиров смеялся, а Севастьянов, уходя, тихонько показал мне большой палец.

Вечером у нас с Леной состоялся семейный совет, как нам быть дальше – принять приглашение Владимирова или вернуться в Сталинград. Ведь пока работа в Ленинграде намечалась только у меня. А как быть Лене? В результате мы решили не гнать лошадей, ни от чего пока не отказываться, отгулять отпуск и искать варианты для нее. Это было правильное решение. Буквально через неделю в драмтеатре, находящемся в Пассаже, был объявлен конкурс артистов на исполнение главных ролей в знаменитом американском мюзикле «Вестсайдская история». Лена прекрасно пела и замечательно танцевала. Выучив буквально за два дня главную и довольно сложную партию, она, страшно волнуясь, пришла на конкурс. В театре она встретила своего знакомого по институту Роберта Петрова, который ей страшно обрадовался. Он знал, как Лена поет, и предложил спеть на конкурсе дуэтом – хотя Петров был в труппе, он тоже участвовал в конкурсе. Дальше было как в сказке. Они оказались лучшими. Мы были счастливы. Нежданно-негаданно мы вновь очутились в родном городе, и не просто так, а в качестве артистов. Было чему радоваться.

Итак, я был принят в труппу Ленинградского государственного драматического театра имени Ленсовета.

Здесь уже работало много знакомых институтских ребят: Дьячков, Семенов, Зорин, Летников, Фрейндлих, Яблонская – и тех, кто успел окончить институт без меня: Замотина, Терешенкова, Пустохин. Все они были веселы, раскованны, в отличие от меня ни на минуту не забывающего, какой невероятный шанс мне выпал – вернуться из провинции в столичный театр. Это правда, что все познается в сравнении. Мне было с чем сравнивать, и я благоговейно отмечал любые мелочи, которые эти ребята, сразу попавшие на ленинградскую сцену, не могли оценить: маленькие, на двух–трех человек гримерные, лигнин и вазелин, щедро лежавшие на столах, чистые полотенца, горячая вода, закулисный буфет. Я уже не говорю про костюмы и декорации, изготавливаемые специально к каждой постановке, про оригинальную музыку, написанную настоящим композитором и исполняемую настоящим, живым оркестром. Все мои бывшие однокашники принимали все это как должное (а разве может быть иначе?) и, как мне казалось, не ценили, не понимали, как им повезло. Я же был скован контролем над собой – как бы не обмишуриться, не попасть впросак со своими провинциальными замашками.

В театре верховодила молодежь. Разумеется, здесь были и возрастные артисты, но с приходом Владимирова, сразу и четко определившего курс «на молодых», «старики» как-то поникли и, казалось, приняли это как неизбежность.

Владимиров излучал оптимизм, энергию, задор, дерзость, был прост в общении – словом, был почти свой парень. Мы все любили его, и все это напоминало атмосферу студии, когда все равны, все талантливы, и все служат искусству, не разбирая ни чинов, ни славы, и где все получают одинаковую зарплату.

На сцену театра я вышел вечером того же дня, когда был зачислен в штат. Не успел я вернуться домой после оформления, как раздался телефонный звонок.

– У вас сегодня вечером спектакль, – сказал голос в трубке.

– Как, я же ничего не знаю, я же ничего не видел, – растерялся я.

– У нас безвыходное положение, – продолжал голос, принадлежавший, как оказалось, заведующему труппой И. Уральскому по кличке Сладкий Ужас.– Неожиданно заболел артист. Играть, кроме вас, некому – спектакль большой, про войну, все мужчины заняты.

– Хорошо! А как я получу роль?

– Я вам сейчас продиктую.

– Прямо по телефону?

– Да.

Я схватил тетрадку и карандаш.

– Диктуйте, пожалуйста, я слушаю.

– «Танки идут».

– Записал. Дальше?

– Все.

– Что?

– Это весь текст. Остальное вам вечером расскажут.

Я примчался в театр, естественно, заранее.

– Чудесно, чудесно, танки идут, – счастливо напевал я, примеряя порванную тельняшку, замазанную красной краской. – Танки, наши родные танки, они идут.

Было ясно и без объяснений, что это раненый моряк, но было неясно, с какой интонацией надо произносить текст, то есть чьи это танки идут? Почему я решил, что это наши танки? А может, это немецкие танки? Мне же ничего не объяснили, сказали, что перед спектаклем все покажут. Но это же мой первый выход на сцену, возможно, придет смотреть Владимиров. Я должен быть готовым к любому варианту. А может быть так – смертельно раненный матрос, недобро улыбаясь врагам, разбитыми губами говорит: «А, танки идут». Дескать, чего от вас ждать, слабаки, без танков не можете? И ползет под танк, сжимая в руке противотанковую гранату. Да. Так. Надо попросить в реквизите противотанковую гранату.

Оказывается, был совершенно другой вариант «танков», который я не учел.

У матроса сдали нервы. И когда немцы пошли в атаку, он с криком: «Танки идут!» – трусливо бежит вместе со всеми с поля боя за кулисы. Тут герой спектакля кричит: «Стой! Назад! Все за мной!» – и первым бежит в атаку на врага. И мы, устыдясь своей трусости, кидаемся вслед за ним на танки за противоположную кулису. Вырубка света. Антракт.

В гримерной, куда меня поселили вместе с Толей Семеновым с зоновского курса, кончившим институт тремя годами позже, пили водку.

– Ну, с потерей девственности, – сказал Леня Дьячков и протянул мне полный стакан водки.

– Ребята, так ведь еще целый акт впереди, может быть после спектакля?

– И после спектакля тоже. Обязательно. Ты проставляешься, – строго сказал Семенов, для большей убедительности погрозив мне указательным пальцем.

– Да мы во втором акте только на поклоны выходим нас же убили, – успокоил меня Дьячков, – так что не боись. Давай, будь здоров, Равик.

Мы выпили. Мне дали откусить от плавленого сырка «Дружба», и спустя минуту я почувствовал, как же я безумно устал от этого первого дня в Театре им. Ленсовета. После поклонов в гримерку зашел Владимиров.

– Ну, Толя, поздравляю вас с боевым крещением. Я не смотрел, но мне сказали, что все нормально. Спасибо.

Он ушел, а я наконец выдохнул воздух, который набрал, чтобы не дышать на него перегаром. Я был счастлив.

Но настоящее мое крещение состоялось три месяца спустя в спектакле «Пигмалион» по Б. Шоу.

Я играл Фредди, небольшую роль милого юноши, покоренного насмерть Элизой Дулитл. Во всяком случае, так мне предложил ее играть Владимиров. Как это часто со мной бывало, я хотел втиснуть в маленькую роль все свои познания о мире, любви, душевных муках неразделенного чувства. Зачем-то придумал себе заикание, надел очки и, конечно же, парик. Владимиров, к моему разочарованию, все это отменил, но, казалось, ему понравилась та ярость, с которой я набросился на роль.