Чтение онлайн

Пескова берет еще один карандаш и торжественно правит букву «а» в отчестве подозреваемого на «о».

Анна едва не урчит от радости и готовится слушать интереснейший допрос. Это, пожалуй, способно отвлечь ее от переживаний об Орлове и судьбе ходатайства.

— Тяга к лицедейству, говорите вы? — задумчиво тянет Бубнов. Его голос не кажется напуганным, скорее, врач немного рисуется. — Вы ведь сыщик, стало быть, вам знакомы передовые теории Ломброзо, которые он изложил в своей книге «Преступный человек»?.. Я не уверен, что ее издавали в России, но вы наверняка читаете по-итальянски, правда?

— Неправда, — Медников как будто немного растерян.

— Как же вы тогда понимаете людей, которых задерживаете?.. Или на вашу долю выпадают только мужики, укравшие краюху хлеба?

— Константин Орестович, давайте поговорим о вас, а не обо мне.

— Нет-нет, мы поговорим о моем отце. Ломброзо утверждает, что наклонность к преступлению — это не порок, приобретенный от своей распущенности. Это недуг, заложенный в крови, в самой природе человека. Истинный преступник рождается таковым. Мой отец, увы, был из породы полубезумных, тех, кого Ломброзо называет маттоидами. Это люди, стоящие на грани. Они ещё не совсем помешаны, но и не здоровы, и гибельное безумие передается в их роду из поколения в поколение… Я всего лишь сын своего отца, господин сыщик. Это значит, что наследственное вырождение коснулось и меня. Знание первопричины дарует странное облегчение. Я уже не терзаюсь вопросом, почему испытываю те или иные чувства, не ищу в них моральную вину. Я просто знаю: это говорит моя наследственность, моя больная кровь. Я не выбирал себе это бремя. Можно ли винить человека за форму его черепа или предрасположенность к чахотке?

— Вы намерены признаться в преступлении?

— Просто отвечаю на ваши вопросы. Мой отец спустил состояние на актрис, пока мать сидела в четырех стенах и старела в одиночестве. Можно ли меня винить в том, что так люблю перевоплощаться в кого-то другого? Живые картинки, которые я устраивал у графа Данилевского, — невинное удовольствие, от которого никому не было вреда.

— Вы действительно зарабатывали себе на жизнь тем, что гримировали покойников?

— Было дело, — охотно подтверждает Бубнов, — признаться, мертвецы мне кажутся куда симпатичнее живых. Они никогда не сопротивляются и не спорят.

— Любите оперы?

Это Прохоров посоветовал так вести допрос, гадает Анна, или Медников сам закружился? Он будто спрашивает наугад, задает вопросы, не связанные друг с другом.

— Хотя бы певицами мой отец нисколько не интересовался.

— Данилевский сообщил нам, что ваше первое знакомство с Аглаей Филипповной не удалось, — меж тем снова делает шаг назад Медников.

— Я имел смелость сообщить ей все, что думаю об актрисах, — отвечает Бубнов спокойно. — И этого она мне не смогла забыть. Сколько колкостей и насмешек выпало на мою долю из ее уст, вы бы только знали… Впрочем, Аглая ни перед кем не стесняла себя вежливостью… Моя любовь к ней проросла из обид.

Ну надо же, думает Анна, и ее любовь к Архарову проросла из того же. И тут же поправляет себя: нет, все-таки сначала был Саша Басков, внимательный и чуткий друг, единственный в целом мире, кто слушал и слышал ее. Не было бы того молодого фальшивого антиквара, она бы к Архарову и на пушечный выстрел не приблизилась.

— Когда вы начали писать письма Вересковой?

Ого! Анна замирает в ожидании ответа, пока Пескова невозмутимо вносит правки.

Бубнов смеется.

— Я должен бы заявить, что понятия не имею, о чем вы говорите, не так ли? Однако унижать себя подобной бессмыслицей не желаю. Извольте, вот мой ответ: около двух лет назад. Тогда Аглая готовилась к Луизе в «Коварстве и любви», и в салоне Данилевского бурно обсуждали постановку. Как вы помните, там все вертится вокруг письма, и тогда я подумал: ба! Да ведь это превосходный способ высказать свои чувства.

— Отчего «Лоэнгрин»?

— Удачная находка, правда? — самодовольно произносит Бубнов. — Лоэнгрин приходит как спаситель, но ставит условие: никогда не спрашивать, кто он и откуда пришел. Божественность его природы дает ему право защищать и карать. Моя наследственность тоже ставит меня выше закона, поскольку нет смысла сопротивляться ей.

— Какую ересь несет этот господин, — не поднимая головы, замечает Пескова.

Анна рассеянно кивает. Бубнов, безусловно, образован и умен, но в то же время явно безумен. Удивительное сочетание.

— Это ваша наследственность позволила вам убить Верескову? — доверительно уточняет Медников.

В допросной воцаряется долгое молчание, которое сыщик перебивает едва не ласковым:

— Прямо сейчас жандармы проводят обыск и в вашем доме, и кабинете… Что мы найдем там, Константин Орестович? Кроме ношеных чулок и сорочек, полагаю, нам попадется и законсервированное женское сердце.

— Только не трясите его, — волнуется Бубнов. — Состав весьма неустойчив… Но я не убивал Аглаю, — убежденно добавляет он после новой паузы, — я спас ее.

— От чего же, позвольте узнать?

— От старости, разумеется. Аглая решила уйти из жизни в блеске красоты и славы, и, разумеется, выбрала для этого самого преданного, самого страстного своего поклонника — Лоэнгрина. Признаться, я и до этого верил, что мои пылкие откровения не оставляли ее равнодушной, а теперича и полностью уверился в этом.

— Верескова вас лично попросила убить ее?

— Да нет же, не убить! — теперь Бубнов сердится. — Ну до чего вы узколобы, право слово… Одно слово — ищейка, ни душевной чуткости, ни воображения. Нет, Верескова обратилась ко мне за помощью через свою горничную… глупая вертлявая девица…

— И вас не удивило, что такое важное дело было поручено глупой девице?

— Вы и вправду ничего не смыслите в женщинах! Аглая играла с Лоэнгрином, мои письма подогревали ее тщеславие, а таинственность — будоражила любопытство. О, она бы ни за что не прервала эту любовную историю банальным знакомством.

— И как это вам в голову пришло вырезать у Вересковой сердце? — к чести Медникова, в его голосе не слышится отвращения, только деловитость.

— Сердце красавицы склонно к изменам, — едва не игриво напевает Бубнов. — Ах, сердце, сердце… для чего оно столь бессердечной особе? Но, согласитесь, я предложил Аглае превосходную и изысканную замену.

— Кто сделал заказ у братьев Беловых?

— Аглая Филипповна Верескова, —отвечает Бубнов насмешливо. — Удивительно, как невнимательны становятся люди, стоит тебе надеть шляпку и навешать украшений побольше… Голос у меня низковат, пришлось ссылаться на простуду. А в остальном, все прошло, как по маслу, — известная актриса, не снимающая вуаль, — весьма достоверно, не так ли?

— Полагаю, что и лилии у цветочницы заказывали вы сами? Надо признать, вы довольно ловко изменили черты лица.

— Хороший грим и несколько фокусов творят чудеса.

— Константин Орестович, что именно произошло в ночь уби… смерти Вересковой?

— Аглая хотела закончить свое бренное существование роскошно, в манере декаданса…

— Это вам горничная Настя про декаданс ввернула? — не верит Медников.

— Это я, представьте себе, сам догадался, — язвит Бубнов. — Свадебное платье Агриппины, цветы, свечи, музыка… Аглая ясно выразила свои намерения.

— Исключительно через горничную? Вы не пытались поговорить с ней напрямую? Да хоть у того же Данилевского?