Чтение онлайн

– Куда мне жениться, я для этого не гожусь, - возразил Чехов.
– Лёгкие слабые, кашляю; пока всё не так плохо, но вспоминая брата Николая... Чахотка, Гиляй, не подходящая вещь для женитьбы... К тому же литература - капризная дама, она требует к себе постоянного внимания и не терпит соперниц. Если мне и нужна жена, то, как осеннее солнце, которое лишь изредка появляется на небе. А Лика не такая: без общества она засохнет или пустится во все тяжкие, станет изменять мне, будет мучиться сама и мучить меня. Нет, Гиляй, ничего путного у нас с ней не выйдет, - он вздохнул, снял пенсне и тщательно протёр его.
– Бог с ними, с этими экзальтированными барышнями, - займусь своим вишнёвым садом. Я насажу роскошный сад; он будет стоять весь в цветах, покрытый росой, - и при виде его тихая, глубокая радость опустится на душу тех, у кого хорошая чистая душа, и они улыбнутся детской улыбкой...

– Антоша, Владимир Алексеевич!
– раздался голос Евгении Яковлевны.
– Идите чай пить! Павел Егорович встал, вас ждём.

– Приезжай тогда и ты, Гиляй, посмотреть на мой сад, - Чехов крепко пожал ему руку своей горячей сухой рукой.
– А пока пойдём к столу. Будем пить чай с вареньем, рассказывать смешные истории и слушать, как дождь стучит по крыше...

Арест Николая Гусева, личного секретаря Льва Николаевича Толстого, в Ясной Поляне 4 августа 1909 года

В вечерних сумерках во двор яснополянского дома въехали три коляски. Они были полны вооружёнными людьми в мундирах; лица этих людей были строги и решительны. Не дожидаясь, пока коляски остановятся, капитан-исправник, который командовал всей группой, резким звенящим шёпотом приказал:

– Рассредоточиться! Перекрыть все выходы! Никого не выпускать!

Люди в мундирах побежали кругом дома, стараясь ступать бесшумно и зачем-то пригибаясь. Капитан-исправник вместе со становым подошёл к дверям и громко постучал:

– Откройте, полиция! Мы знаем, что вы дома, открывайте!

Из дверей выглянула испуганная девушка в простом платье:

– Вам кого?

– Николая Гусева зови! Живо!
– рявкнул капитан-исправник.

– Ой!
– воскликнула девушка и скрылась.

– Теперь не уйдёт: некуда ему деться, голубчику, - довольно проговорил капитан-исправник.

– Куда ему деться, сей момент заберём, - разглаживая свои пышные усы, лениво согласился тучный становой.

Через некоторое время на крыльцо вышел одетый в толстовку молодой человек с густыми русыми волосами и бородой.

– Чему обязан в столь поздний час?
– поинтересовался он, насмешливо глядя сквозь очки на полицейских.

– Вы Николай Николаевич Гусев, рязанский мещанин?
– сурово спросил капитан-исправник.

– Я самый и есть, - всё также насмешливо ответил молодой человек.

– Мы имеем приказ о вашем аресте и препровождении в Крапивенскую тюрьму, дабы оттуда отправить в Чердынский уезд Пермской губернии, - как можно строже и внушительнее произнёс капитан-исправник.
– Извольте собраться и выйти с вещами. Даю вам полчаса, не более.

– Но в чём меня обвиняют?
– удивился молодой человек, не потеряв, однако, насмешливого тона.

– В нужное время вы обо всём узнаете, - насупился капитан-исправник.
– Собирайтесь!

– Тёплые вещи не забудьте взять, осень скоро, а в Перми, знаете ли, не жарко, - прибавил добродушный становой.
– И харчей на дорогу тоже не помешает.

Молодой человек пожал плечами:

– Хорошо, подождите, я скоро выйду, - он ушёл в дом.

– Вечно вы со своим либерализмом, - недовольно проворчал капитан-исправник, обращаясь к становому.
– Не забывайте, мы при исполнении.

– Да чего уж там...
– смущенно отозвался становой.

Минут через пять из дома вышел бородатый старик в подпоясанной просторной рубахе. Заложив широкие, с вздувшимися венами руки за пояс, он сказал:

– Я граф Толстой. По какому праву вы тревожите меня и моих близких, и нарушаете наш покой?

Капитан-исправник, будто ожидая его появления, тут же вынул из кармана небольшую бумагу и с торжественным благоговением прочёл:

– "По решению министра внутренних дел... По 384-й статье Уложения о наказаниях Российской империи Николай Николаевич Гусев, 27 лет от роду, рязанский мещанин, православного вероисповедания, должен за распространение революционных изданий незамедлительно взят под стражу и сослан в Чердынский уезд, Пермской губернии, на 2 года". Подпись и печать присутствуют, - он показал лист Толстому.

– Мы только исполняем, ваше сиятельство, - прибавил становой.
– Сами понимаете, служба...

Капитан-исправник толкнул станового в бок, что опять-таки означало: "вечно ваш либерализм!".

Толстой пристально, не отрываясь, смотрел на полицейских; они невольно отвели глаза. В парке возле дома в последних лучах заката перекликались птицы; запоздалый шмель торопливо прожужжал в воздухе; где-то на лугу затянул свою песню коростель. Всё это так не соответствовало цели приезда капитана-исправника и станового, так было не созвучно прочитанной исправником бумаги, что они стушевались.

– Служба, знаете ли...
– вслед за становым и неожиданно для самого себя пробормотал исправник, но сразу же встрепенулся, нахмурился и громко сказал: - Мы можем ждать не больше тридцати минут! Если подлежащий аресту Николай Гусев не явится через это время, мы вынуждены будем зайти в дом для исполнения своего долга.

– Да, я теперь вижу, что дальнейший разговор с вами бесполезен: если вы так понимаете свой долг, нам, разумеется, не о чем разговаривать, - Толстой вынул руки из-за пояса, оправил рубаху и, не простившись с полицейскими, покинул их на крыльце. Двери со стуком затворились.

– Какое неуважение к полиции!
– раздражённо заметил исправник.
– Ну и что, что он граф и знаменитый писатель, а мы - представители власти!

– Толстой!..
– со значением произнёс становой.
– Недаром говорят, что в России сейчас два императора: Николай Второй и Лев Толстой.

– Перестаньте!
– одёрнул его исправник.
– Думайте, что говорите!

– Молчу, молчу!
– становой прикрыл рот рукой и усмехнулся в усы.

***

В доме была страшная суматоха: все носились из комнаты в комнату, собирая какие-то вещи, роняя их на пол, подбирая и снова роняя; Софья Андреевна, жена Льва Николаевича, принесла из кухни большой узелок с провизией и объясняла Гусеву, что ему надо будет съесть в первую очередь, чтобы не испортилось, а что можно оставить на потом. Гусев был взволнован, но бодр, - он шутил и отпускал весёлые замечания по поводу своего ареста.

Толстой сидел за столом, перебирая дела, которыми раньше занимался Гусев, и слушая его комментарии к ним.

– Какой ужас, какой ужас, какой ужас!
– повторяла Софья Андреевна. Она достала платок и вытерла глаза: - Неужели нужна была такая крайняя мера? Боже мой, за что?..

– Все мы слышали и читали о тысячах и тысячах таких распоряжений и исполнений, но когда они совершаются над близкими нам людьми и на наших глазах, то они бывают особенно поразительны, - сказал Толстой, отложив бумаги.
– Особенно поражает несообразность с личностью Николая Николаевича этой жестокой и грубой меры, которая принята против него.