Чтение онлайн

Говеть – горящий взгляд, готовность к действию, живая сосредоточенность, решительная бодрость – «отверзлись вещие зеницы, как у испуганной орлицы».

Поститься – пепел. Говеть – пламя.

Можно говеть, но не поститься.

Можно поститься, но не говеть.

Воздержание от пищи – еще не свидетель того внутреннего горения и чистой взволнованности, которая и является стержнем религиозного чувства. Но этот внутренний «страх и трепет» не может долго оставаться без воплощения в поступке или ритуале. Он просится обнаружиться. Чем сильнее чувство, тем большей оно требует означенности. Ему неодолимо хочется разродиться в действие и знак, обозначить себя. Как влюбленного юношу тянет к подвигу и невероятным поступкам, так и человека, по-настоящему взволнованного Истиной, влечет к чрезвычайному проявлению этого чувства. Из этой внутренней взволнованности и родились все наши обряды, ритуалы и духовные практики.

В самом по себе воздержании от пищи нет ничего оригинального. Это некий культурный знак, универсальный, всечеловеческий, не являющийся принадлежностью или изобретением какой-то одной религии или народности. От пищи отказывались и индусские аскеты, и иудейские пророки, и сицилийские пифагорейцы, а сегодня еще и политические деятели, и мнительные актрисы. Каждый вносит свое значение в эту универсальную форму.

Всем хорошо понятно, почему держал голодовку Махатма Ганди или зачем предается диете фотомодель. Зачем христиане воздерживаются от пищи в период Великого поста? Почистить организм? Не смейтесь, именно так часто толкуют наши посты светские люди. Слышал неоднократно. Самый простой ответ на вопрос «зачем верующие постятся?» вы найдете в Евангелии: от избытка сердца говорят уста (Лк. 6: 45). Избыток сердца требует подвига, поступка, знаковой оформленности. Избыток сердца естественно просится в нечто важное, но формально бесполезное. Христиане постятся не ради здоровья. Пост – бесполезен, как бесполезны цветы. Но любящий может перевернуть весь город, потратить последние деньги, чтобы у его девушки был лучший в мире букет.

Говение – причина поста, то есть воздержания от пищи. Говение – горение, внутренний огонь веры, трепет благоговения. Чтобы поддержать жизнь этого огня, надо погасить все другие пожары, устранить все окрестные задымления. Этого трепета ищут в опыте поста. Внешние усилия, то есть постное воздержание, формальная, сухая дисциплина, помогают это внутреннее горение усилить.

А если нет горения? Не смущайтесь. Все есть. И именно простая постная дисциплина помогает этот заброшенный и едва теплящийся огонек обнаружить и оживить.

В детстве я с интересом читал биографию Ленина. Это был легкий увлекательный детектив о том, как Ильич ловко обходил царскую охранку. Тюремные будни вождя дышали спокойным уютом, а чернильница из хлеба и молока будила здоровый пролетарский аппетит. Там в камере Ильич не только писал на полях классических книг, но и усердно клал земные поклоны, чем приводил в замешательство своих тюремщиков. Известно – безбожник!

Ленин обнаружил, что земной поклон – это лучшая зарядка для всех групп мышц. И не сомневайтесь, кланялся он не ради молитвы. Просто делал гимнастику. Так я впервые узнал о земных поклонах. От Ленина.

Второй эпизод – замечательный «Нахаленок», рассказ Шолохова. Восьмилетний Мишка, маленький и озорной, «озвучивал» поклоны благочестивого деда – звонко стукал в стенку, как только голова деда касалась пола.

Вот мое первое впечатление от земных поклонов: нечто нелепо-забавное, с шутовским звоном головы о дощатый пол. Так нас видят нецерковные люди. Не все. Многие. Обижаться не следует. Рассматривать свою жизнь под новым углом зрения – полезное духовное упражнение. Нас так видят? Это повод разобраться: что мы делаем, с какой целью, кто все это начал, надо ли продолжать?

Для современного горожанина земной поклон смотрится ненужным излишеством и архаизмом. Есть у меня приятель из «сочувствующих». Любит церковную службу, но сознательно не ходит в храм, когда следует класть земные поклоны. Большой ценитель умно-сердечной молитвы.

– Что там у вас? Первая седмица? Без меня. Приду в субботу. Все эти метания создают глупую суету, отвлекают, выматывают, мешают молиться. Не надо так улыбаться. Эти ваши упражнения еще и порождают особый вид благочестивого тщеславия, тончайшего лицемерия и самообмана. Время поклонов прошло, как вы не понимаете? Богу не нужны поклоны. Бог есть Дух, и служить ему нужно не телом, а душой и поступком.

Почему бы нам, действительно, не отменить этот неэстетичный обряд?

Но мне сложно представить Великий пост без земных поклонов. Один из первых признаков постной службы – молитва святого Ефрема Сирина.

Красивейшая. Трогательная. Живая:

Господи и Владыка живота моего!

Дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия не даждь ми!

Дух же целомудрия, смиренномудрия, терпения и любви даруй мне, рабу Твоему!

Ей, Господи Царю!

Даруй ми зрети моя прегрешения и не осуждати брата моего,

Яко благословен еси во веки веков. Аминь.

Влюбился я в эту молитву сразу, в первый год церковной биографии. Правда, не из-за поклонов и глубокого содержания, а просто потому, что батюшка только эту молитву читал «человеческим» голосом, без обычной богослужебной манеры.

В этом тексте все так просто и ясно, что, кажется, даже ребенку не нужно объяснять. Все про нас, все про жизнь, ничего лишнего.

Но молитва еще и динамична. Она разбита на три прошения, и после каждого следует класть земной поклон. Потом следуют двенадцать поясных с молитвой «Боже, очисти мя грешнаго», и повтор – теперь полностью с одним земным поклоном.

Читать эту молитву постом с поклонами предписывает Типикон – так называется «страшная» церковная книга, в которой запечатлен весь устав нашего богослужения. Однако предписания Типикона отличаются от современной практики. В древности кланялись иначе.

Во-первых, молитва святого Ефрема – тайная: «И посем, воздевше руце, молимся во своей мысли, глаголюще в себе молитву святаго Ефрема». То есть этот текст следует говорить про себя, безмолвно, так же как, например, священник читает во время шестопсалмия особые светильничные молитвы: прихожане слушают шесть псалмов, а батюшка молится по своей книжечке. На Афоне молитву святого Ефрема читают молча. Но ведь нехорошо такую чудесную молитву произносить про себя, поэтому наши предки положили оглашать ее всем храмом.

Немного иначе совершался в древности и сам земной поклон. Сейчас мы кланяемся так: не торопясь полагаем крестное знамение и опускаемся на колени, склоняя голову. «Страшная книга» тоже говорит о голове: «И сотворив молитву, творит поклон великий, елико можно главою до земли довести». Так что дед Нахаленка делал все согласно уставу. Однако этот устав ничего не говорит о крестном знамении. И это не должно нас удивлять. Вместо крестного знамения в древности был широко распространен другой сакральный жест – воздеяние рук: «И посем, воздевше руце, молимся во своей мысли, глаголюще в себе молитву святаго Ефрема». Это «воз-деяние рук» сохранилось в наше время только как литургийный жест священника, например, во время Херувимской песни или Евхаристического канона. В древности, совершая поклон, христиане поднимали руки к небу, устремляя взор ввысь, а затем без крестного знамения падали на колени, касаясь лбом земли. Воздеяние рук на молитве не есть изобретение христиан. Этот религиозный жест универсален, как и поклоны. Воздевали руки и преклоняли колени практически во всех развитых религиозных традициях. Достаточно вспомнить знаменитый тибетский поклон.

Молитву с поднятыми к небу руками поминает даже апостол Павел: Желаю, чтобы на всяком месте произносили молитвы мужи, воздевая чистые руки без гнева и сомнения (1 Тим. 2: 8).

Древность знала и более глубокий поклон, когда молящийся простирался ниц всем телом, раскидывая руки крестообразно. Сейчас этот вид поклона сохранился только в монашеском постриге.

Устало спросим: зачем это все? Неужели Богу нужны наши поклоны?

Нужны. Потому что нашему Отцу дорого все, что мы делаем искренне и от всего сердца. Ведь это так естественно, когда молится душа, когда чувства переполняют сердце, запечатлеть этот избыток сердца в священном действии, явить этот избыток, дать ему излиться в телесном проявлении, позволить ему воплотиться.