Чтение онлайн

– Да ты же скажи мне, что все это значит, - закричал Лёва, нетерпеливо глядя на Степана и лицо его побагровело от злости.

– Да то, Шеф, и значит, пропикапили твою мадам, и при чем, по полной программе, по высшему разряду пропикапили, понимаешь?! Они профи, психологи хорошие, актеры великолепные, знают за какие струны женщину задеть, действуют умело и шаблоны одинаковы для всех. Пикаперы, одним словом, - сказал Стёпа и посмотрел с сочувствием на Лёву.

Прошкин никогда не слышал этого слова, оно показалось ему неприятным и даже зловещим.

– Дальше, Степан, давай дальше! Не тяни, брат, - уже умоляющим голосом протянул Лёва.

– А дальше так, - задумчиво произнес Степан, - схема у парней проста. Охмурить доверчивую бабу, выкачать из нее все деньги, ну и, на секс, конечно, развести, это основное для них. Я тут покопал этого парня. Возможно, под одним ником работает несколько человек, роли четко распределены, все знают кто и когда перехватывает эстафету, вот смотри.
– и Степан открыл страницу с перепиской, - Стилистика написания разная. Один ставит запятые правильно, а другой их пропускает, следующий использует пробелы там, где их не должно быть, и еще один пишет с ошибками постоянно. Мне бы к своему компьютеру попасть, там я больше нарою инфы, дай мне, шеф, время до вечера и выложу я тебе всю эту гнусь на блюдце с голубой каемкой.

Прошкин утвердительно кивнул головой, а Степа, пожав ему руку, стремительно удалился. Лёва остался один, налил себе еще в стакан водки и выпил залпом. Достал из ящика стола сырую луковицу, откусил небольшой кусочек и, даже не поморщившись, положил ее обратно в стол.

К вечеру Лев Валентинович знал все. Начальник службы безопасности отработал для него маршрут следования Наташи и детей, Степан выложил все добытые данные на пикаперов, и картина событий стала полностью ясна.

Глава 3. Перерождение.

Он нашел её спустя несколько месяцев, в день своего рождения, в далекой сибирской деревушке с каким-то дурацким непонятным названием. Ему ничего уже не было нужно. Предательство выжгло его изнутри, в душе и в сердце у него уже было совершенно пусто. Ему просто хотелось посмотреть в глаза. Вот так посмотреть и уйти навсегда. Снег падал большими хлопьями, подобно белым бабочкам. Как когда-то, в далеком детском сне снежинки облепили его с ног до головы, и иней покрыл его ресницы тонкой ледяной корочкой. 

Лёва вдруг вспомнил, как баба Гера читала ему на ночь сказку про Снежную Королеву. Он все время думал: "Как может быть так холодно?" Он представлял себя маленьким Каем и ему становилось жутко страшно. Но сейчас Лёва не чувствовал холода. Наташа стояла перед ним с бледным лицом, в непонятном пуховом платке и немодном стареньком пальто. Ее глаза, в которые так глубоко заглянул Прошкин не выражали никаких эмоций. Озлобленные собаки, почуяв чужака, неистово рвались с цепей и злобным лаем, переходящим в захлебывающееся рычание, давали понять, что Лёве нет тут места и он должен немедленно уйти.

Лёва, взявшись рукой за покрытый снегом покосившийся забор, который, словно чертой отделял его от когда-то любимой женщины, простоял вот так, не говоря ни слова еще минут пять, после чего глуповато, как ему показалось, улыбнулся и, резко повернувшись, зашагал, по протоптанной в сугробах тропинке, прочь. 

Своё такое долгожданное сорокалетие Лев Валентинович Прошкин встретил один, в заснеженном поле, с бутылкой водки в одной руке и замерзшей луковицей в другой. Он встал на колени прямо в сугроб и, подобно маленькому трубачу из рассказа своей бабушки, высоко, словно играя на трубе, закинул руку с бутылкой вверх. Выпил ее залпом, выкинул луковицу далеко в поле и громко запел: 

"КРУГОМ ВОЙНА, А ЭТОТ МАЛЕНЬКИЙ, 

НАД НИМ СМЕЯЛИСЬ ВСЕ ВРАЧИ.

КУДА ТАКОЙ ГОДИТСЯ МАЛЕНЬКИЙ.

НУ РАЗВЕ ТОЛЬКО В ТРУБАЧИ.

А ЧТО ЕМУ? ВСЕ НИ ПО ЧЕМ.

НУ ТУБАЧЁМ, ТАК ТРУБАЧЁМ"

Когда-то он пел эту песню в детском хоре, все слова он знал конечно же наизусть, но сейчас он пел по-другому, вкладывая совершенно иной смысл в слова и интонации. Хорошая доза алкоголя ударила в мозг и, пройдя через все его замерзшее тело, мгновенно отпустила. И еще долго, совершенно уже трезвый человек, стоял на коленях на мерзлой и твердой как стекло земле, заметаемый бесконечным снегопадом и, отчаянно выл на луну. Это был вой одинокого волка, тоска, печаль, безысходность, все было в этом, леденящем кровь звуке. Ему снова не хотелось жить, он хотел умереть прямо вот здесь и сейчас. Чтобы под утро кто-нибудь случайно нашел его бездыханное, обмороженное тело, и сбылись наконец-то слова той самой старой цыганки, которая, когда-то давно напророчила ему конец жизненного пути в день его рождения. Сознание покинуло его и свернувшись калачиком он упал в снег и закрыл глаза.

Бред и сон смешались в одно целое, холод пронизывал до самых костей, отбирая остатки жизни, а память судорожно вытаскивала наружу картинки из прошлого, перемешиваясь с нереальностью. Лёва засыпал, уходя в вечность.

– Ну здравствуй, сержант, - услышал он голос и поднял голову. Перед ним стоял солдат в идеально сидевшей на нем военной форме.

– Ты кто?
– спросил во сне Прошкин, - я не знаю тебя. Правда не знаю.

– А ты и не должен меня знать, достаточно, что я тебя знаю.
– Ответил парень, - Я хотел сказать спасибо тебе. Давно хотел сказать. И вот, наконец-то нашел тебя. Ты спас меня тогда, помнишь? В учебке. Я тогда повесится хотел, молодой был, дурачок совсем, ремень ночью на крюк накинул и уже табуретку выбивал сам у себя из под ног, а тут ты. Ох и рожа у тебя испуганная была, когда ты за ноги-то меня поднимал, что бы я не задохнулся, пока наши не подбежали, - с этими словами, солдат искренне засмеялся.

– А! Я вспомнил тебя!
– Воскликнул Прошкин, - Нестеренко. Паша из Краснодара, по-моему, так?

– Так точно, товарищ сержант, он самый. Хорошая у тебя память, столько лет прошло, а ты помнишь.

– Да как же тебя забудешь, - ответил Лёва, - из-за бабы-то в петлю полез. Говорил я тебе, сколько их еще у тебя будет. Ну и что, что замуж вышла? Значит, не твоя была. Значит, твоя-то там, впереди. Не верил мне.

– Ох, как я тебя ненавидел тогда сержант, - сказал Нестеренко, - я ведь жить не хотел, думал все, конец, а тут ты помешал. Орал еще на всю казарму, пощечин мне надавал. Это сейчас я понимаю, что ты прав был, но тогда, если бы автомат был под рукой, то, не моргнув глазом шмальнул, бы тебя от злости.

– Пятый ты был у меня Пашка. Этих не помню уже, а вот тебя запомнил почему-то. Может девка на фото твоя была очень красивая? А? Нестеренко, скажи.

– Да я по другому поводу тут Лёва, - ответил солдат, - спасибо пришел сказать за жизнь мою, за семью. Любовь у меня сержант, настоящая. Я, как вернулся из армии, так ее и встретил. Живу и сам не верю счастью своему. Детей у меня двое, мальчишки. Старшего в честь тебя назвал - Лёвка! Представь, Лев Павлович Нестеренко! А? Как звучит!

– Да, звучит, - задумчиво протянул Прошкин, - у меня ведь тоже детишек-то двое было, теперь вот, брат, видишь какая петрушка со мной приключилась.

– Я знаю сержант, - ответил Нестеренко, - знаю все про тебя. Ты вот что, вставай сейчас и иди. Ты жить должен, любить должен. Настоящее твое впереди все. Помнишь эти слова? Это ты мне говорил тогда, в бытовке, когда чаем отпаивал меня. С этим, как его имбирем. Ох, и редкостная гадость, но ты говорил полезная, и я пил, до сих пор пью. Вставай, брат, время твое наступает, не дело десантнику, вот так, как собаке помирать.