Чтение онлайн

У одного из домов мы увидели командира. Хаджи-Мурат без привычной черкески сосредоточенно колол дрова, а потом складывал их в поленницу. Увидев нас, он только повел усами и продолжил свое дело. Однако, чувствовалось, что кавказец стал нервничать. Вон, долбанул по чурбаку со всей дури не наклонив лезвие под углом, и топор застрял.

— И что дальше? — поинтересовался комиссар, которого я не посвятил в свой замысел.

А как мог посвятить, если и сам толком не знал, что стану делать? У меня были лишь смутные соображения и очень туманная идея. Из категории — как пойдет.

— А ничего. Лошадок заводим во двор, можно корм задать, а сами здесь посидим, покурим, поговорим, — распорядился я.

Мы расселись во дворе, кто где. Курящие принялись скручивать цигарки. Все молчали, а Хаджи-Мурат, продолжал молча колоть дрова, время от времени бросая на нас пристальные взгляды, и явно чего-то ждал.

— Слышь, комиссар, а ты песню какую-нибудь грустную знаешь? — поинтересовался я.

— Грустную? — слегка растерялся Виктор.

— Ну, какую-нибудь такую, этакую, чтобы плакать хотелось, — пытался разъяснить я. — Нам надо соответствующее настроение создать. Ну, что-нибудь вроде: Тихо вокруг, сопки покрыты мглой. Вот из-за туч блеснула луна, могилы хранят покой.

Виктор мою идею понял. Откашлявшись, комиссар начал петь:

На Северном Пинежском фронте,

В низинах болотистых мхов,

Там бьются герои за правду,

За счастье грядущих веков.

Народ принялся подпевать. И не только наши, но и бойцы Хаджи-Мурата, подтягивавшиеся из других дворов, дружно запели.

Там слышны глухие раскаты,

Там жерла у пушек гремят,

Там рвутся ручные гранаты,

И землю взрывает снаряд.

А дома отец во кручине,

Сидит пригорюнилась мать,

А сына давно нет в помине,

О сыне им хочется знать.

Вот с фронта приходят известья,

И есть в них военный приказ

О сыне, погибшем геройски

За нашу советскую власть.

Убит он английским снарядом,

Засыпан холодной землей,

Над Пинегой в этой могиле

Лежит похоронен герой.

Песня была такая грустная, что после нее не в бой идти, а умереть хотелось.

И тут Хаджи-Мурат не выдержал. Бросив топор, подошел к нам.

— Камиссар, зачэм приэхал? — спросил наш «краснознаменец». — Я жэ сказал, что толка с камандующым армыи разгавариват стану. Нэ с камандыром, нэ с камиссарам брыгады нэ хачу гаварит.

— А он сюда не как комиссар приехал, — сообщил я. — Виктор сюда приехал, как один из нас, из беглецов Мудьюгских.

— Я спрасыл — зачэм приэхал? — грозно поинтересовался Хаджи-Мурат. — Я сэйчас плэт вазму, быстра скажэт.

— Если ты плеть возьмешь, то я полено, — пообещал я. — Умереть вместе с тобой мы согласны, а плетью ты кого-нибудь другого бить станешь. Давай лучше песню споем, пока все живы.

Хаджи-Мурат, изрядно озадаченный нашим поведением, принялся ходить кругами по двору. Раза два принимался колоть дрова, но бросил это дело. Ушел в дом, а вернулся уже одетым в черкеску, со всеми своими блестящими штучками и оружием. Но без нагайки. На сей раз он избрал собеседником меня.

— Выдэл тэбя, как ты отрад вэл, как за балными ухажывал, как людэй из огна тащыл. Уважаю! Джыгит! Ты кэм до Мудюга был?

Пришлось поднямать задницу с уже нагретого бревна и отвести Хаджи-Мурата в сторонку. Не то чтобы я опасался делиться секретами при всех, а чтобы партизан-орденоносец проникся.

— Кто я такой, сказать не имею права. Скажу, что я делал — это большой секрет, но ты человек надежный. Я в Архангельске задание товарища Троцкого выполнял. А как выполнил, в контрразведку попал, а уже оттуда и на Мудьюг.

— Таварыша Троцкаго? — обомлел Хаджи-Мурат. — Ты самаго таварыша Троцкаго выдел?

— Вот, как тебя. Он же мне лично задание давал, в собственном бронепоезде.

— А ты таварышу Троцкаму далажил, что заданые выпалнил? — строго спросил Хаджи-Мурат.

— Не успел, — развел я руками. — Когда же докладывать-то было? Вначале бежали, потом болели. А теперь еще и ты.

— А что я? — не понял Хаджи-Мурат.

— А то... ты отказываешься исполнять приказ командира бригады. Сам знаешь, что бывает, если приказы не исполнять.

— Нэ должэн я приказы камандыра брыгады испалнать, нэ должэн, — горячо возразил Хаджи-Мурат. — Мой отрат — лучшый в армыи. А лучшые далжны камандыру армыи падчынатся. В крайный случай — камандыр дывизий. Прыкажэт камбрыг — откажус, будут заставлат — дратся станэм!

— А я разве спорю? — пожал я плечами. — Не хочешь комбригу подчиняться, никто не заставит. Отряд свой положишь, сам ляжешь. Сейчас о тебе вся страна знает вместе с товарищем Троцким — вот, мол, товарищ Хаджи-Мурат — боевой командир, кавалер ордена Красного знамени. А если ты с командиром бригады сцепишься, со своими воевать станешь, то и страна забудет, что у нее такой герой есть.

— Э, я смэрти нэ боюсь, — рубанул кавказец ребром ладони по воздуху, рассекая его, словно саблей.

— А вот я боюсь, — признался я, покачав головой. — И комиссар боится, и остальные ребята. Но придется.

— Пачэму придется? Тэбе еше товарышу Троцкаму нужна докладывать, — забеспокоился Хаджи-Мурат.

— Другие доложат, — улыбнулся я. — Таких как я у товарища Троцкого много. Вот таких, как ты, мало.

Развернувшись, пошел к товарищам, продолжавшими петь. А песня была длинная-длинная.

О северном нашем герое

Потомство вспомянет всегда,

О том, как погиб он на фронте

За Красное знамя труда...

Кажется, Хаджи-Мурат уже кипел похлеще самовара или паровозного котла с сорванным клапаном.

— Так зачэм вы приэхал? — рявкнул он так, что заржали перепуганные кони, а бойцы подскочили на месте.

— Хаджи-Мурат, ты же умный человек, неужели не догадался? — спросил я, делая вид, что несказанно удивлен. — Мы тебе жизнью обязаны и не один раз, а целых три. Ты нас от голода спас — это раз; от болезни — два; а еще от пожара — это три. Нам с тобой по гроб жизни не рассчитаться. Мне бы с моими товарищами тебя с твоими ребятами хотя бы разочек спасти, но не выйдет. И воевать против своих мы не станем. Стало быть, остается нам вместе с тобой и остальными умереть, вот и все.