Чтение онлайн

Но есть проблема, значение которой недооценивается. Это крайняя ненадежность доступа к ресурсам, нужным для мелких хозяйств, доступа, который зависит лишь от доброй воли директора колхоза или сельской администрации, их равнодушия к нуждам людей и неспособности разумно использовать такие ресурсы. Там, где малые производители теряли землю (из-за продажи местной властью общественных пастбищ под дачи или неожиданного решения директора предприятия вернуться к распашке полей, отданных населению под сенокосы и пастбища), местные жители возмущались, но не верили, что у них есть реальные возможности с этим бороться. В настоящее время владельцы участков страдают от неясности и запутанности прав собственности именно на локальном уровне; и в дальней перспективе, если в России будет развиваться рынок земли, именно сельские жители окажутся основной потерпевшей стороной. Они все еще считают, что в России так много ресурсов, что им всегда хватит – «все вокруг колхозное, все вокруг мое».

Это хотя бы частично объясняет, почему так мало людей воспользовались возможностью, которую дала им земельная реформа. Я вспоминаю, как пыталась убедить работника предприятия в удаленном северном районе Пермской области взять в собственность свою земельную долю. Мне казалось, что у него должно быть достаточно хитрости и практической сметки, чтобы взять землю хотя бы на всякий случай – на ней через 50 лет может быть обнаружена нефть, или она будет изъята для строительства дороги или создания заповедника с большой компенсацией, которую получит владелец.

Наверное, моя настойчивость хорошо показывает, как мало понимают иностранцы в российской жизни. Но, если бы европейцу представилась возможность бесплатно получить 4 га земли даже в самом удаленном и заброшенном углу, он рассматривал бы это как настоящий подарок, своеобразную инвестицию – в надежде, что когда-то в будущем этот участок пригодится ему или его семье. Временной горизонт владельцев небольших хозяйств в России очень короток. История убедила россиян, что планировать что-то далеко вперед – безрассудство, и в этом аспекте их менталитет, конечно, отличается от современного западноевропейского.

Я не верю, что хозяйства населения исчезнут из российской деревни в ближайшем будущем, но их перспективы для меня не ясны. Основной вопрос, который должен быть решен государством, надо ли и, если «да», то каким путем интегрировать мелкие хозяйства в агроэкономику в целом. Однако я не считаю себя вправе давать советы российскому правительству. За исключением, пожалуй, одного – не пренебрегать уроками прошлого.

Известно, что российские ученые более склонны ругать последствия перемен 1990-х годов, чем их зарубежные коллеги. Может быть, это связно с несбывшимися ожиданиями, с тем, что «хотели как лучше, а вышло как всегда». Но задача ученых в том и состоит, чтобы попытаться понять, почему же в России опять получилось «как всегда»?

То, что испытало наше общество в 90-х годах, можно назвать культурным шоком. И хотя социальная психология применяет понятие «культурного шока» к столкновению разных национальных культур (например, при миграциях), многие его аспекты налицо и здесь. Это напряжение от изменившейся и непредсказуемой среды, материальных лишений, утраты старых ролей и ценностей, чувства тревоги, отверженности, неполноценности, трудностей психологической адаптации. В той или иной мере все это пережили самые разные слои российского общества.

И все же в 90-е годы российское общество заметно сдвинулось в сторону западных идеалов и моделей. Особенно горожане, особенно молодые. Конечно, рынок – это огромная сила, но главную роль играют сами люди. А у них есть свои модели поведения, сложившиеся за последние десятилетия. Например, мое поколение только и делало, что училось всеми способами обходить законы, потому что их «система», вернее, полная бессистемность была бесчеловечна и бесперспективна. Советское общество жило в условиях множества ограничений, но их отчасти компенсировали социальные гарантии. Сейчас гарантии исчезли, а старые ограничения остались или сменились новыми, непривычными. Старшее и среднее поколение не было к ним готово. Смена давно знакомого барьера «это запрещено» западным «я не могу себе этого позволить по финансовым или иным соображениям» дается очень тяжело. Как и переход к действию по принципу «это выгодно, это перспективно». Люди, особенно в деревне, привыкли к ограниченному выбору и суженному горизонту, в том числе пространственному и временному.

Вот почему, потеряв гарантированные заработки в колхозах и вынужденно сосредоточившись на своем хозяйстве, они считают себя несчастными, даже если в итоге зарабатывают не меньше, чем прежде.

Но чаще – меньше. И не потому, что у них нет возможностей, а потому что они их часто не видят или не хотят видеть.

Важнейшим внутренним ограничителем индивидуальных хозяйств, на мой взгляд, служит «зазаборное» («внутризаборное») пространство мышления хозяев. Психологически зажатый сельский житель обычно не смотрит дальше своих соток, даже если имеет от них изрядный доход. Между своим огородом и чужим внешним миром – пропасть. Община и натуральная сельская экономика, а потом труд в колхозе или совхозе, где от работника мало что зависело, не могли привить ему делового размаха, ограничили кругозор приусадебным пространством. Отсюда боязнь взять на себя ответственность и пониженные стимулы, которые долго превозносились как крестьянская непритязательность. Добавим сюда не менее традиционные внешние чиновничьи преграды, труднопреодолимые для простого человека даже при самых лучших законах.

Классики большевизма и политические лидеры СССР, считавшие крестьян полусобственниками-полутружениками, мечтали сделать из них стопроцентных пролетариев аграрного труда. Ради этого Н.С. Хрущев пытался просто выдавить личное подсобное хозяйство, так как оно, по его мнению, отвлекало людей от «настоящей работы» и было совершенно излишне при наличии продуктов в магазинах. Но вот именно «при наличии»… Наемным работником крестьянин стал лишь там, где мог не только заработать, но и потратить деньги в дефицитное советское время, – чаще всего вблизи городов. В российской глубинке, куда не всегда доедет автолавка, советский проект просто провалился. Правда, оттуда и уезжали все, кто хотел чего-то добиться.

Вот и возник парадокс: обширность пространства России, довольно высокая миграционная мобильность ее населения сочетаются с явной узостью пространства индивидуальной сельскохозяйственной деятельности. Многие еще думают, что для развития товарных частных (фермерских) хозяйств не хватает законов, земли, стартового капитала. Не хватает, спору нет. Но реформы, по-моему, показали, что не хватает в первую очередь человеческого потенциала – в нынешнем поколении, а может быть, и в следующем.

И все-таки итогом 1990-х годов стало расширение возможностей заработка и хозяйственной самостоятельности населения. Индивидуальные хозяйства в деревне (как и малые предприятия в городе) оказались тем фокусом, который высветил как проблемы, так и относительные успехи нашего общества. Так, самозанятость населения в целом явно выросла, причем сельскохозяйственная деятельность сыграла здесь основную роль. Более того, она послужила главным амортизатором при потере денежных доходов и росте цен в 1990-х годах не только в деревне, но в и городах. Трудно себе представить, в какую пропасть нищеты и голода погрузилось бы население, если бы не было этих маленьких участков, возможностей сельскохозяйственного производства на них и продажи излишков. Социальный взрыв был бы тогда неизбежен и по-русски «беспощаден».

Крошечные огороды можно встретить у нас всюду. Это кажется абсурдным – в стране, где половина населения живет в больших городах. Конечно, по мере выхода крупных хозяйств из кризиса доля населения в агропроизводстве будет падать. Но есть села и целые районы, где хозяйства жителей – не подсобный, а основной источник их доходов. В 1990-е годы они сыграли огромную положительную роль, и не только чисто экономическую. Достаток в сознании крестьянина стал прочнее связываться с его собственными трудовыми усилиями, расчетом, талантом.

Неизвестное сельское хозяйство России – это, помимо всего прочего, его неизвестная география: зоны и ареалы частного, неформального, но при этом специализированного хозяйства. Вообще-то они известны в регионах, у соседей, а то и по всей стране. Но вы не найдете их на картах сельского хозяйства, в планах и программах его развития.

Эти ареалы редко соответствуют административным единицам. А вот на местности их трудно не заметить. Внимательному путнику бросятся в глаза монокультура огурца или лука на огородах, помидорные теплицы, плантации картофеля, необычно большие стада у деревни. В англоязычной географии такие районы называются вернакулярными – обыденными, «низовыми» и неофициальными, не «придуманными» ни чиновниками, ни учеными-экспертами. Их можно только обнаружить, высмотреть на местности. Правда, чаще всего так называют культурные районы (термин «вернакулярный» изначально относился к местным диалектам и формам народной архитектуры). В данном же случае речь идет о районах экономических.