Чтение онлайн

Рапла от Таллинна – 60 километров. Когда-то мы поехали туда на «Москвиче», 70 километров в час, мне казалось, что мы взлетаем! В 10 классе мы ездили на танцы в Таллинн. Я помню один вечер, это было в феврале – холодно до ужаса. А в то время было очень модно мини. У меня было пальто – мини. Улица, мороз 27 градусов. А я, чтобы выглядеть худой, надела капроновые чулки. Надо было ждать городского автобуса. Он почему-то не идет. Я вижу, как мои ноги в этих капроновых чулках становятся лилово-синими. Наконец, автобус пришел, мы доехали до Дома Культуры. Я стояла у печки весь вечер, и никто ко мне не подошел.

5.

Мама с папой очень любили музыку, значит – дети должны учиться музыке. Я была послушным ребенком. Но кто хочет в 1 классе готовиться к экзаменам, когда на улице уже 30 градусов? Экзамены – в конце июня. Мама села рядом, взяла ветку. Она меня никогда не ударила. Но, видя, что я не хочу учить гаммы, она взяла ветку. Я сдала на «пятерки». И брат закончил музыкальную школу по классу фортепиано. У нас была учительница, она жила недалеко от нашего дома. У нее были две собачки. Когда я играла, эти пекинесы сидели возле моих ног. Конечно, они меня отвлекали. Учительница была в возрасте, она заснула. Пришел маленький пекинес и поднял ногу на ножку рояля. Это я никогда не забуду.

Потом брат начал играть в ансамбле. Если бы он не пел и не играл бас-гитаристом, меня никто и не взял бы в этот ансамбль. Он виноват, что из меня получилась Анне Вески. Первые песни я записала в подвале Дома Культуры. Потому что у нас не было звукоизоляции, если барабаны играют и кто-то поёт, это же делается одновременно. Мы нашли помещение в подвале, а ударник у нас был в туалете. Там каменные стены, и так мы могли его изолировать. Так что я с 16 лет на эстраде, в 9 классе уже стала играть в школьном ансамбле. Но когда я закончила среднюю школу, поступила в Таллиннский политехнический институт. Почему политехнический, я тогда не знала. Как и не думала, что пение может стать моей профессией.

Роман Виктюк

Роман Григорьевич Виктюк родился 28 октября 1936 года во Львове.

Режиссер, актер, сценарист. Окончил режиссерский факультет ГИТИСа. Работал в театрах Львова, Калинина, Таллина, Вильнюса, Минска, Киева, Москвы. С 1990 – художественный руководитель и режиссер «Театра Романа Виктюка». Постановки «Мадам Баттерфляй», «Служанки», «Философия в будуаре», «Рогатка», «Осенние скрипки», «Мастер и Маргарита» принесли Виктюку мировую славу.

1.

Когда произносят слово «Львов», а правильнее – «Львив», я сразу должен начать говорить на украинской мове. Потому что только украинска мова может передать мой восторг, что в душе остается на всю жизнь. Есть замечательное украинское слово «перехлестье». Львов – это пять мировых культурных дорог. Там встречаются украинская культура, польская, немецкая, австрийская, еврейская, русская. Это создает уникальный воздух города.

С первых же шагов, естественно, я прибежал в Оперный театр. А мне было лет 10, и никто не понимал, чей это ребенок сидит за кулисами на месте помрежа. Все меня обожали, и каждый раз пытались определить: где мама, где папа, кто за мной придет. А никто не приходил. Я мог делать все, что я хотел. В балете «Эсмеральда» у артистки, которая танцевала Эсмеральду, был бубен и козочка. Козочку она не могла мне дать домой на то время, когда у нее был перерыв между спектаклями. А бубен она мне доверяла. Придя домой с этим бубном, я повторял ее знаменитую вариацию.

В один день я увидел, что на 5 этаж идут девочки-мальчики в трусиках-маечках. А я туда не иду. Я попросил дома, чтобы мне пошили сатиновые трусы, маечка и тапочки у меня уже были. Я пришел в громадный балетный зал Оперного театра, у станка всё было занято. Я понимал, что я не могу не стоять первым, поэтому встал у двери. Это было начало зала. Я встал первым. Учительница не поняла, почему здесь еще один ребенок, но ничего не спросила. Наверное, решила, что директор балетного училища забыл ей что-либо сказать. Она требовала смотреть на руки, на ноги, точно делать все повороты. А я упорно продолжал искать глазами поток света, который должен был ко мне прийти сверху, потому что я видел прожектора во время спектакля. Я начал все делать по-своему. Она один раз сделала мне замечание, два. Мне было совершенно всё равно, я ее не слышал. Тогда она подошла ко мне с большой линейкой и дала мне по ноге, по щиколотке. Дверь была рядом. Я повернулся и ушел. Она спросила вдогонку: «Куда ты уходишь? А как тебя зовут?» Я не ответил. Я ушел из балета навсегда.

2.

Мои родители не имели никакого отношения к театру. Хотя удивительная вещь: мама была родом из Каменки-Бубской – это 40 километров от Львова. А там был первый украинский вертеп. Это такой религиозный театр на колесах, который ездил из одного села в другое. И мои давние предки были главными артистами и руководителями этого театра на колесах. Эти гены от первого украинского театра, конечно, во мне. Поскольку у нас была семья религиозная, мама должна была заниматься только детьми. И она всю жизнь посвятила нам. Поэтому я не знаю, что такое коллектив. Нас было трое: две сестры и я. Естественно, соседи говорили, что меня нужно отвести в детский сад. Это не удалось даже с десятой попытки, потому что, как только я перешагивал порог детского садика, и видел маленьких бандитов, я понимал, что никогда в жизни не стану еще одним участником этой бандитской секты.

Все друзья мамы и папы были людьми религиозными. Но никто никогда не заставлял меня во что-то верить. Я должен был сам к чему-то прийти. Никто меня не ругал, что я допоздна сижу, главное – чтобы учился. Я мог курить, драться, пить. Но я был занят другим. Я ставил спектакли, и ребята мне верили. Полет птиц меня всегда заставлял поверить в то, что я могу взлететь. В один прекрасный день я привязал веники к своим худеньким ручкам. Залез на дерево, собрал ребят. Я должен был, как мне казалось, набрать воздух, взмахнуть вениками и взлететь. Я действительно взмахнул руками и, конечно, оказался на земле. Отчаяния было – ноль. Я сказал: «Я опять лезу наверх», и опять я был внизу. После неудачного полета я вдруг сообразил, что на простых досках без веников, но через движение рук, поскольку я это уже видел у балетных в оперном театре, я могу создать ощущение полета. И когда я показал это своим артистам на третьем этаже, они кричали: «Ты был в воздухе, ты летал». И я поверил, что действительно летал.

3.

Во дворе жили поляки, евреи и украинцы, и никто не закрывал дверей своих квартир. Всё было открыто. И если было плохо евреям, украинцы тут же помогали. Если полякам было плохо, евреи помогали вместе с украинцами. Мы и не думали о том, кто евреи, кто поляки. Мы совершенно свободно переходили с языка на язык, и не было никаких проблем. И рецепты всех национальных блюд были нам известны. Фиш – удивительное еврейское блюдо. Или польский холодный борщ. Соседи готовили и приносили друг другу попробовать. Весь дом был одной семьей. Никто не знал, что есть зависть, есть вражда или непонимание. Когда я ставил спектакль, весь дом приходил смотреть. Это был праздник. После этого нам готовили пирожки из тертой картошки, это называлось по-польски «пляцки». Эта атмосфера добра, любви и доверия друг другу – она во мне и сейчас.

В костел (там был Дом атеизма) мы ходили, потому что должны были бороться с религией. А в церковь я пошел к первому причастию, и потом нам сделали фотографию. Я на ней стою такой недовольный, что кто-то увидит, что я – пионер – был в церкви на причастии. Я поздно вечером ее нашел, взял ножницы и выколол себе глаза, чтобы меня никто никогда не узнал. А когда я пошел на исповедь, в церкви сказали, что, если будешь говорить неправду, тут же, на месте, тебя Бог покарает. Священник – я вижу только мерцание его глаз и слышу голос – меня спрашивает: какие у меня грехи. А я рассказываю, что у меня ни одного греха – я понятия не имею, что это такое. И каждый раз я утверждаю, что я святой, а Бог меня не карает. Кончилась исповедь, а я живой. Бегу домой, снизу кричу на весь дом: «Бога нема, Бога нема». И ум моих соседей, и ум родителей был в том, что мне никто не сказал, что я глупый, что так делать нельзя, что я ошибаюсь!

4.

Когда я уезжал поступать в Москву, меня провожал на вокзале весь дом. У меня были громадные чемоданы. Все понимали, что я еду навсегда. Я брал с собой и перину, и подушки, и сковородки, и кастрюли, и всё. И деньги, которые собирал весь дом, были зашиты внутри трусов. Все соседки советовали, как лучше зашить, чтобы жулики во время поездки меня не обокрали, ведь надо было ехать 44 часа. Когда я приехал в Москву, на мне были китайские брючки, которые на коленях вздувались пузырями, китайские тапочки и шотландка. И волосы были безумные: как они хотели, так и укладывались. Я об этом никогда не думал. Но я увидел, что поступают все такие одетые, в пиджаках и в галстуках, и в бабочках, и в жилетках, и на таких каблуках, все девочки накрашены! Может, в этом была вся моя прелесть, потому что мои безумные глаза – они были дороже всего остального. Оказалось, что мой багаж не пришел, что мои перины, подушки, одеяла – всё пропало. Я вышел на Киевском вокзале с зашитыми денежками, без аттестата – всё было в отдельном багаже. Нет багажа. Украинска детина подошла к автомату. Какой-то добрый человек дал копейку позвонить. Я позвонил 09, узнал телефон ГИТИСА, это был уже вечер, но проректор был на месте. И я ему рассказываю всё, как есть. Что вот перины, подушки, кастрюли не пришли, в трусах зашито с той стороны, паспорта нет. И я говорю: «Что мне делать?» Он сказал: «Приезжай немедленно». Я говорю: «А как проехать-то?» Он рассказал опять терпеливо: троллейбус №2. Я сказал: «А денег нет, зашиты с той стороны. Что мне вот здесь разрывать что ли? Увидят жулики. А там нет копеек. Вы знаете, там только рубли. И такие купюры, говорю, нехорошие, они большие. А менять – куда я пойду?» Он сказал: «Нет, не разрывай, поезжай зайцем». Научил меня, как войти в заднюю дверь, сесть и делать вид, что у меня есть билет. Вот я так и приехал. Я проезжал мимо Кремля и был сражен его красотой и магическим светом. Потом мы свернули, и я увидел первый дом от Кремля. Я отвернулся и сказал себе: какие счастливые люди – могут каждый день видеть эту магию, если они живут в этом доме. И этот дом был для меня сном, чем-то недостижимым, нереальным. Теперь, когда я живу в этом доме и могу из окна видеть Кремлевскую стену, того магического света я уже почему-то не вижу.