Чтение онлайн

Горицвет не из тех политруков, которые живут душа в душу с бойцами, делят с ними горе и радость. Он и не мог быть таким по своему характеру, этот сухой, замкнутый человек. Но работу он знал, умел потребовать с подчиненных. И еще Горицвет хорош был тем, что, хоть и числился комиссаром полка, никогда не вмешивался в дела командира. Захарова это устраивало. Он знал таких комиссаров, с которыми не продохнешь: согласуй с ними каждый шаг, каждое слово.

Давно уж служил Захаров в одной дивизии с Горицветом, но до сих пор не мог как следует понять его. Держался Горицвет в стороне от командиров, ничем особо не отличался, но в должности его повышали быстрее других. Еще в Бресте доходили до Захарова слухи, что Горицвет человек нечистый, неискренний, что при нем надо держать язык за зубами. Но Захаров не очень-то верил этому: мало ли что наболтают про человека.

Когда стало известно о гибели Полины, Захаров огорчился, пожалуй, сильнее, чем Горицвет. Старший политрук дотошно расспросил Дьяконского, где и как это произошло, и, убедившись, что сведения достоверны, в тот же день заставил писаря во всех своих документах вычеркнуть слово «женат» и поставить «холост». Захаров размышлял: неужели у него совсем не осталось добрых чувств к бывшей жене? Или он возненавидел ее, и ненависть выжгла все остальное? Но это вряд ли. Для ненависти нужна горячая кровь, а не рыбье равнодушие Горицвета…

В батальон старшего лейтенанта Бесстужева приехали после обеда. Красноармейцы занимали оборону на северной окраине безлюдного села. Стрелковые ячейки и укрытия для пулеметов были отрыты в садах и на огородах. Бесстужева отыскали в прохладном полутемном амбаре. В углу горкой навалены были яблоки, прикрытые сверху рогожей.

— Ну и запах тут у тебя, — сказал Захаров. — Как в раю.

— Угощайтесь, — предложил старший лейтенант. — У моих бойцов уже животы пучит, а хозяйка Христом-богом просит, чтобы поели. Не немцам же оставлять.

Вид у Бесстужева был сонный, помятый. Он только что поднялся с кровати, на которой лежали подушки в пестрядных наволочках. Захаров и Горицвет присели на ящики возле грубо сколоченного стола.

— Тревожат немцы? — поинтересовался подполковник.

— Пробовали утром два раза, — ответил Бесстужев. — Толкнулись, и назад. Пехота, — махнул он рукой. — Разрешите, я умыться схожу?

— Только побыстрей, — сказал Захаров. Старший лейтенант, согнувшись у низкой притолоки, вышел.

— Опустился, — с осуждением произнес Горицвет. — Небрит, сапоги грязные.

Подполковник и сам заметил это, заметил и бутылку, заткнутую тряпочкой, под кроватью. Знал Захаров, что последнее время комбат часто пьет. И почти всегда с Патлюком, который достает водку и самогон. Бесстужева подполковник пока не трогал — к человеку трудно подступиться, когда у него горе. А Патлюку уже дал однажды крепкий нагоняй.

Говорить об этом Горицвету не хотел, боясь, что политрук начнет читать нотацию старшему лейтенанту.

— Некогда ему перышки чистить, — сказал Захаров. — Ночью позиции меняли, на рассвете закреплялись, утром атаки отбивали. А ведь он и поспать должен.

Всех командиров, каких можно было снять с передовой, собрали на сельском кладбище, обнесенном деревянным забором. Люди расселись среди старых, покосившихся крестов, кто на могилах, кто на надгробных камнях.

— Хорошее местечко, — подмигнул Дьяконскому старшина Мухов. — Здесь если ткнут, то сразу отпоют и зароют, не отходя от кассы.

— Ничего, — усмехнулся Виктор. — Православный крест оградит нас от пули и мины вражьей.

Приказ огласил подполковник Захаров. Прочитал и сразу уехал. Побеседовать с командирами остался старший политрук Горицвет.

— Наша задача — донести смысл этого приказа до сознания каждого красноармейца, — сказал он. — На что надо делать упор? А на то, что мы обязаны остановить фашистов любой ценой. С трусами, изменниками и паникерами расправляться на месте без пощады. Мы должны отдать свои силы и свои жизни за нашу социалистическую Родину, за Сталина.

— Умереть всякий дурак сумеет, — пробурчал за спиной Виктора лейтенант-артиллерист. — Если мы жизни поотдадим, немец ходом пойдет, держать его некому будет.

— Что? — ткнул пальцем Горицвет. — У вас вопрос?

— Да это я так, — смутился артиллерист, — Все ясно.

— Разрешите? — по-ученически поднял руку политрук, с которым Виктор отбивал немцев на Проне, заговорил взволнованно. — Я так понял: если подчиненные видят, что командир отдает вредный, можно сказать предательский, приказ, то они могут такой приказ не выполнять? И даже могут такого командира расстрелять? А себе, что же, другого выберут?

— Это уже крайность, — ответил Горицвет. — Но если бойцам ясно, что командир отдает вредное распоряжение, они могут поступить так, как подсказывает обстановка.

— Но, товарищи! — Политрук прижал руки к груди. — Ведь бойцы часто не знают обстановки. Ну вот, оставят нашу батарею прикрывать отход полка. Мы же погибнем при этом или попадем в окружение. Это совершенно очевидно. А люди могут не понять, что лучше пожертвовать батареей, чем полком. И к тому же каждому своя жизнь дорога, своя рубашка ближе к телу. Скажут, что приказ предательский и не станут выполнять!

— Крайности, младший политрук, крайности. Командир прикажет, комиссар подтвердит, разъяснит людям…

— А если комиссара нету, тогда что? — спросил Виктор. — Получается, что командирам нельзя доверять?

— Доверяй, но проверяй, — многозначительно произнес Горицвет любимую свою фразу.

— Тебе что, Дьяконский, тебя в роте давно знают! — крикнул кто-то сзади. — А у нас мобилизованные, народ сбродный.

— А мобилизованные хуже, что ли? — обиделся пожилой командир-запасник, — Все мы люди советские.

— Тише! — прервал Горицвет. — Задавайте вопросы по порядку.

Но вопросов больше не было. Командиры разошлись, разбившись на группы. Виктор возвращался вместе с Бесстужевым. На шаг сзади почтительно держался старшина Черновод.

— Довоевались, — сердито ворчал Бесстужев. — Единоначалие отменили. Теперь приказ этот. Скоро командиров ни в грош ставить не будут.

— Как тебе сказать, — задумчиво произнес Виктор. — Рациональное зерно я вижу. Плохие командиры скорее отсеются. Раньше только сверху контроль был, а теперь еще и снизу будет.

— Э, да мне-то что, — махнул рукой Бесстужев. — По мне, Витя, все едино: хоть в лоб, хоть по лбу. Устал я.

— А о батальоне кто думать будет?

— Не цепляйся. Свое дело я делаю. Зайдем, что ли, ко мне, зробым по чарци, как, бывало, в Бресте у нас говорили.