Чтение онлайн

— Нет, кто-то из древних. По-моему, Марк Аврелий.

— Ежели Марк, значит еврей, — сказал один из артиллеристов.

— Почему так думать, что это еврей? — снова загорячился Ступникер. — Всякий еврей любит жизнь и не хочет смерти раньше времени ни себе, ни другим.

— Я не спорю, — добродушно согласился артиллерист, накручивая портянку. — Умирать кому же охота? Я только говорю, что имя такое редкое…

Обстрел между тем отодвинулся в сторону. Снаряды рвались теперь в центре поселка. Можно было возвращаться на колокольню. Ступникер вытащил из кармана большие серебряные часы.

— Ермаков, сейчас шестнадцать, а к восемнадцати ноль-ноль тебя вызывают в политотдел.

— Зачем, не знаешь?

— Получать орден. Давай руку, я поздравляю тебя первым.

— Что же ты молчал до сих пор, лейтенант! Ни постричься, ни почиститься теперь не успею.

— А почему ты думаешь, что должен сиять, как ангел? Иди так, пусть там видят, какая жизнь на передовой.

— Ну, подвел ты меня, — сокрушенно качал головой Альфред. — Мы же целый час потеряли.

— Он еще недоволен! Может, лучше, чтобы ты бежал под огнем? Чтобы в тебя попал осколок и ты не получил свой орден? Вот сейчас спокойно, сейчас иди, я не держу. Откуда вы все взялись такие умные на мою голову? — кричал Ступникер вслед уходившему Ермакову.

В том месте, где шоссе из Ленинграда на Пушкин пересекает железную дорогу, в северном скате насыпи вырыты глубокие землянки. В них разместились командный пункт и политотдел дивизии. Хоть и близко отсюда до передовой, но жизнь тут была уже совсем другая: установившаяся, спокойная. Насыпь скрывала землянки от наблюдения противника, защищала от обстрела. Люди здесь были одеты по форме, все чистые, выбритые. Альфреду показалось, что попал он в глубокий тыл.

Его провели к начальнику политотдела. Полковой комиссар с красивым тонким лицом, почти совсем лысый, хотя и не старый с виду, принял его в кабинете, освещенном большой керосиновой лампой. Стены были оклеены обоями, на дощатом полу — пестрые дорожки. Стол и стулья завезены, вероятно, из какой-то школы. Даже два застекленных шкафа с книгами стояли здесь. Альфред недобрым словом помянул лейтенанта Ступникера — очень неловко чувствовал себя в этой обстановке, будто нарочно щеголял своей окопной запущенностью.

Начальник политотдела знал все подробности огневого налета на немецкий батальон. С интересом расспрашивал Альфреда о возможностях тяжелых минометов, пообещал прибавить боеприпасов. Потом поинтересовался, что делал Ермаков до войны. И когда узнал, что пришел Альфред из научно-исследовательского института, удивленно захмыкал и записал что-то в толстой общей тетради.

Дверь без стука открылась, быстро вошел генерал в длинной просторной гимнастерке и в теплых бурках — командир дивизии. Вопросительно глянул на Ермакова: кто такой? Альфред поднялся со стула, мял в руках пилотку, не зная, что нужно делать. Он до сих пор и козырять-то как следует не умел, а докладывать начальству — тем более. На передовой никто не учил его этому, никто этого и не требовал.

Полковой комиссар, видя, как растерялся неуклюжий минометчик, поспешил вмешаться.

— Вот это и есть пресловутый Ермаков, — сказал он шутливо. — И, между прочим, аспирант, математик, без пяти минут ученый.

Однако генерал, человек вспыльчивый, к тому же любитель строя и выправки, был уже весь во власти гнева. У него в штабе — такое огородное пугало! Здоровый детина, обросший взлохмаченными патлами, красноармейская шинель вся в пятнах, измята, будто жевал ее теленок. Сапоги заляпаны. Стоит и мигает испуганно.

Только вчера генералу докладывали о безобразных фактах: были случаи, когда некоторые командиры на передовой снимали знаки различия, опасаясь попасть в плен. За такие вещи надлежало расстреливать. А у этого не то что знаков различия, даже петлиц нет на шинели.

— Вы кто? — ноздри генерала широко раздувались. — Рядовой? Сержант?

— Командир, — сказал Альфред. — Командир взвода.

— Кубики где?

— Простите, я не совсем понимаю…

— Звание? Ваше звание?

— Я не знаю. У меня нет звания.

— Товарищ комиссар, — рывком повернулся генерал к начальнику политотдела. — Это что, идиот? Или дезертир? Зачем он у вас?

— Это минометчик Ермаков, — негромко и спокойно сказал полковой комиссар. — Инициатор огневого налета… Вы распорядились вызвать его для вручения ордена. Человек пришел прямо из боя.

— Хм, инициатор, — скептически произнес генерал. — Что же вы молчите, почему не докладываете? Порядка не знаете, что ли?

— Я, понимаете, из ополченцев…

— Да, уж это сразу заметно, — проворчал генерал, остывая.

— А насчет звания мне ничего не известно.

— Вы ведь какие-нибудь курсы кончили? Приказ о назначении вам зачитывали?

— Нет, представьте себе. Не было приказа. Просто послали на фронт, и теперь тут все время…

— Вы один такой или еще есть?

— В дивизионе двенадцать человек было. А теперь осталось четверо…

— Хм. Ну, а денежный аттестат у вас имеется? Деньги-то вы как получаете?

— Мы не получаем, — сказал Альфред. — Какие могут быть на войне деньги? — искренне удивился он.

— Товарищ генерал, — снова вмешался начальник политотдела, — финансовая часть еще только производит оформление документов. Содержание будет выплачено людям полностью с момента зачисления в армию.

— Хм, порядки… — Генерал снял телефонную трубку: — Майора Ерохина. Ерохин? Через двадцать минут зайдете ко мне.

Бросил трубку на рычаг, сказал комиссару:

— Я с этого Ерохина шкуру спущу вместе с лакированными сапогами. Чтобы завтра выявил мне всех неаттестованных командиров и оформил. А вы о политработниках позаботьтесь… Хм! От людей невозможного требуем, наизнанку выворачиваем, а сами для них элементарного сделать не можем. Они нас к черту пошлют — и правы будут. Да, правы! — снова разгорячившись, стукнул он кулаком по столу. Воскликнул, как выругался: — Эх, человечки!

Начальник политотдела подал командиру дивизии орден в коробочке и временное удостоверение, отпечатанное на машинке. Генерал окинул Ермакова взглядом, усмехнулся.

— А ну, богатырь, снимайте шинель.

Ох, не хотелось Альфреду делать это. Гимнастерка у него засалена была до невозможности, закапана стеарином, к тому же еще и лопнула под мышками. Боялся, что командир дивизии опять вспылит. Но генералом владело уже совсем другое настроение. Он сам прикрепил к гимнастерке орден, отступил, любуясь. Потом, поднявшись на носки, ткнулся губами в щеку Альфреда.

— Поздравляю! Воюй, солдат! Чтобы ни осколком тебя, ни пулей! И не сердись. Не положено на генералов сердиться. Ты ленинградец? Доложи командиру своему — отпускаю тебя на двое суток. Больше не могу. Отдохни, если сумеешь. Людям расскажешь потом, как и что… Ну, надеюсь еще награду заслужишь! Иди!

Альфред, держа в руках шинель и пилотку, попятился к выходу; задом открыл дверь. Сгоряча вылетел неодетым на улицу. И только там, одеваясь, вздохнул с облегчением: «Фу-у-у, отделался, наконец!»