Чтение онлайн

— Я мать, поймите меня, — торопливо продолжала Наталья Алексеевна. — У меня душа изболела. Ведь сейчас решается судьба…

— Вы о чем, простите?

— Понимаете, мечта Вити — стать военным… «Ах, Виктор!» — Антонина Николаевна почувствовала облегчение.

— Он думает только об этом, сидит над военными книгами. А при нашем положении в училище его не возьмут. Он молчит, но я вижу, какая у него травма.

— Но чем же я могу помочь? В школе мы дали ему хорошую характеристику.

— Игорек в Москву едет. Может быть, вы напишите несколько слов полковнику Ермакову. Ведь Степан Степанович ваш родственник…

— Очень и очень дальний. Скорее, просто знакомый.

— Все равно. Ведь он служил с моим мужем, у него вес в наркомате, ему стоит только слово сказать… Я написала ему, а ответа нет. Может быть, не получил… А если вы пошлете с Игорем несколько строк, это совсем другое дело.

Дьяконская достала из сумки скомканный платок, вздрагивающей рукой вытерла лоб.

— Антонина Николаевна, голубушка, сделайте это. Мне нечем отблагодарить вас, но такую услугу я не забуду до гроба. — В глазах ее появились слезы.

— Что вы, милая, что вы! — Булгаковой жаль было эту седую женщину. Еще недавно жена комдива, всеми уважаемая, красивая. Легко ли ей теперь на этой пыльной улочке унижаться, просить…

— Я обязательно напишу. Степан Степанович прекрасной души человек. Я уверена — он сделает все, что сможет.

Дьяконская схватила ее руку, приподняла. Антонине Николаевне показалось — хочет поцеловать. Быстро отступила, загородилась чемоданом.

— Голубушка, как же мне отблагодарить вас?

— Ну, какие глупости, какие глупости. — Булгакова смотрела по сторонам, не видят ли их. Но улица была пуста, только на дальнем конце играли в лапту ребята. — Благодарить меня не за что. Написать — это не трудно.

— О, это тоже много! И я очень попрошу вас, не говорите Игорю. Мальчики дружат, Витя может узнать.

— Да, да! Я ничего не скажу…

С тяжелым чувством вернулась Антонина Николаевна домой. Рассеянно погладила белую курчавую головку Людмилки, строившей из щепок дом для куклы.

— Папа где?

— В амбаре. Пойдем туда.

— Нет. Ты поиграй.

Каждое лето Григорий Дмитриевич переселялся из дома в амбар. Просторный, с двумя окнами, с дощатым полом, он вполне подходил для жилья. Пазы в стенах были забиты мхом. Булгаков часто ночевал здесь до самых морозов.

Этот амбар называли шутя «филиалом райсовета Осоавиахима». На стенах висели плакаты, призывающие молодежь метко стрелять, идти в аэроклубы. Возле топчана — небольшая пирамида. В ней малокалиберная винтовка ТОЗ и винтовка учебная, разрезная. Охотничье ружье Григорий Дмитриевич держал дома. В ящике — листки мишеней с зеленым фашистом в кругу.

Несколько лет бессменно нес Булгаков общественную нагрузку — работал заместителем председателя районного совета Осоавиахима. На гимнастерке носил значок ворошиловского стрелка. По вечерам проводил занятия в кружке, обучал молодежь обращению с винтовкой и противогазом. Любил Григорий Дмитриевич вспомнить былые дни, как били Деникина, наступали на Крым. Ребята-осоавиахимовцы слушали его, раскрыв рты, с уважением смотрели на обрубки пальцев на левой руке Булгакова.

— Ну, купила? — встретил жену Григорий Дмитриевич.

Он сидел на топчане в майке, в синих галифе, шевелил пальцами босых ног. Хромовые сапоги с поднятыми ушками стояли у пирамиды. Согнув крепкую шею, Булгаков рассматривал пробитую пулями мишень.

— Оставь, поговорить надо, — сердито сказала Антонина Николаевна.

— Случилось что-нибудь? — Он подвинулся на топчане. — Ты взволнована.

Антонина Николаевна рассказала о встрече с Дьяконской.

— Ты согласилась написать? — спросил Григорий Дмитриевич, раскуривая трубку.

— Конечно. Не одобряешь?

— Как тебе сказать… Степан не пойдет на это. Не станет ответственность брать.

— Почему же не помочь человеку? Виктор учился у меня. Он честный, хороший мальчик, я знаю…

— Как ты наивно рассуждаешь, — поморщился Григорий Дмитриевич. — Честный, хороший — это все эмоции. Ну, а случись что по службе, в бою?.. В плен попадет! За другого не спросят — в анкете порядок. А за Дьяконского что хочешь пришить могут. Отсутствие политической бдительности и так далее. Степан Ермаков это прекрасно понимает. Зачем же ему самому себе капкан ставить?

— А ты?

— На месте Степана — безусловно.

— А знаешь, как это называется? Это трусость.

— Тоня…

— Да, трусость. Из-за того, что боитесь за свои шкуры, страдает талантливая молодежь. Сколько их сейчас: детей расстрелянных, высланных! Среди них много умных, хороших ребят. Поверь мне, я их учу, знаю. И они не меньше любят страну, чем все другие дети. А вы их отталкиваете от себя, относитесь с подозрением. У и их растет обида, озлобление. Кому это нужно? У нас много говорят о вредительстве. А по-моему, те, кто так поступают, и есть настоящие вредители.

— Ты преувеличиваешь, Тоня. Не всем же быть командирами, инженерами. Пусть поработают в низах. Жизнь проверит их, достойные займут свое место.

— Сомневаюсь, — усмехнулась Антонина Николаевна. — У середнячка с благополучной родословной больше шансов занять ответственную должность, чем у одаренного человека с «хвостом».

— Наш Игорь — середнячок?

— Я не имею в виду его, говорю вообще. Нельзя же так относиться к людям.

— Ты забыла, что, кроме всего прочего, мы одни во всем мире и у нас существует диктатура, необходимая для подавления остатков враждебных классов… Ей-богу, Тоня, я вынужден объяснять тебе прописные истины.

— Можешь не объяснять. Плодить в стране недовольных — это в задачу диктатуры не входит…

— Не горячись.

— Я спокойна. И Ермакову все равно напишу.

— Как хочешь. Мое дело — сторона.

— Конечно. — Антонина Николаевна встала, губы ее кривились. — Ты в стороне. Ты занят своими собаками и мишенями, тебе некогда.

— Тоня, есть же пределы!

— Занят мишенями и плюешь на все. А речь идет о человеке, о товарище твоего сына.

Булгаков махнул рукой и вдруг засмеялся беззвучно, только в горле булькало что-то. Обняв жену, притянул к себе.

— Пусти!

— Подожди, кипяток. Послушай немного старого дурака. Вот за год подготовил я двадцать три ворошиловских стрелка. Как думаешь, важнее это, чем теоретическим путем решать вопрос: будет или не будет Дьяконский командиром?

— Положим, важнее.

— Ну, а собаки — это для развлечения. Кому карты, кому охота, кому блин с маслом.

— Мне, Гриша, Наталью Алексеевну жалко. Трудно ей.

— У нее двое детей взрослых, чего же жалеть. — Григорий Дмитриевич погладил жесткие волосы жены, собранные узлом на затылке. — На себя посмотри, морщинки вон возле губ… Голодная, наверно?