Чтение онлайн

При общении с Гофштаттером Отто Фрижа „счастливо сиял“, затем Авторы находят более точное (ибо, как выясняется дальше из его рассказа, радоваться ему особенно было нечего): „…не переставал улыбаться…“ Сам же Гофштаттер просит передать Гейгеру, что он ему оставит немного свинины, „килограммчика три“. Уважительность полусумасшедшего немца к соотечественнику не соответствует уменьшительному „килограммчика“, и Авторы правят на „килограмма три“. О Гоффштаттере упоминается, что он смертельно боится „китайцев, японцев и негров“, потом Авторы заменяют японцев на арабов.

Давыдов привозит Воронину „два здоровенных рогожных мешка“ с картофелем. „Здоровенных“ правится на „тучных“.

Во время стилистической правки черновика Авторы иногда приводят просторечные выражения к литературным нормам. К примеру, вместо „навстречу ему выперся Изя“ — „в дверях его перехватил Изя“. Но в речи персонажей просторечия стараются оставлять: Давыдов не понимает слово „кальмары“ и говорит „камары“ (потом, уже в изданиях, тщательный корректор правит на „кальмаров“, но Авторы возвращают к исходному — „камаров“).

Изино восхищение („Любопытная вещь!“) Авторы заменяют на более эмоциональное, близкое к характеру Изи „Поразительная штука“. И далее, когда Изя рассказывает о северных районах, в черновике он говорит: „Правда, справедливости ради, должен сказать, что многое в этих рассказах доверия совершенно не заслуживает“. Для эмоционального Изи — слишком гладкая размеренная речь. Поэтому Авторы правят: „Правда, и врут про те места тоже безбожно“.

Об интеллигенции Андрей говорит: „Терпеть не могу этих безволосых очкариков, дармоедов“. Авторы „безволосых“ правят на „бессильных“ и добавляют к перечислению „болтунов“.

„В спорах родилось“, — говорит дядя Юра и щупает у себя: в черновике — под глазом, позже — правую скулу.

Из рассказа Кацмана о Городе: „Условно считаем, что направление на солнце, та сторона, где болота, поля, фермеры, — это юг, а обратная сторона, в глубину города, — север“. „Обратная сторона“… Авторам не нравится такое определение, и они изменяют на „противоположная сторона“.

Песню, которую пели Фриц и Отто, Воронин характеризует в черновике как „славную боевую песню“. „Славная“ изменяется на „великолепную“. А песню „Москва — Пекин“ Воронин называет сначала „боевой“, а в исправленном варианте „прекрасной“.

Об уединении Андрея и Сельмы сначала говорится, что в Андреевых „воспоминаниях оказался сладостный опустошающий провал“. Позже Авторы правят „воспоминаниях оказался“ на „ощущениях образовался“. Ибо это были именно ощущения, а не воспоминания.

После песни Галича, исполненной Изей Кацманом „дядя Юра вдруг со страшным треском обрушил пудовый кулак на столешницу“, и далее в черновике — „очень длинно, сложно и необычайно грязно выругался“, а в исправленном варианте — „длинно и необычайно витиевато выматерился“.

На шее Питера Блока „длинно съехал книзу и снова подскочил под подбородок могучий хрящеватый кадык“. „Под подбородок“ правится на „к подбородку“.

По заявлению Питера Блока, от дочери Гофштаттера „все мужики в околотке“: в черновике — „без памяти бегают“, в исправленном варианте— „по углам прячутся“. И Питер Блок во время очередного вопроса „воздел глаза к потолку“, а в исправленном варианте „возвел глаза к потолку“. Речь Питера Блока тоже правится: не „напился“, а „насосался“, не „насовали“ (о драке), а „навешали“.

„Перестаньте врать, Блок, — устало сказал Андрей. — Стыдно слушать…“ „Стыдно“ правится на „срамно“. И далее Воронин думает: „Попробуй мне только пол заблевать — я тебя, сукиного сына, одной промокашкой заставлю все убрать…“ Последнее слово правится на „подобрать“.

Фриц при допросе наносит Питеру Блоку „короткий удар в живот“. Затем Авторы изменяют „короткий“ на „режущий“.

В черновике Воронин определяет грабителя Копчика как „гнойный прыщ на теле общества“. Позже Авторы изменяют „гнойный прыщ“ на „фурункул [4] “.

У Гейгера во время допроса Копчика челюсть „далеко выдвинута вперед“. Затем Авторы находят более удачное описание: „свирепо выдвинута вперед“. Андрей, невольно любуясь Гейгером, замечает: „В нем уже почти ничего не осталось от надутого…“: „солдафона“ — в черновике, „молодого унтера“ — в поздних вариантах. И далее, вспоминая об исчезнувшей уже наглости Фрица, Андрей сначала называет ее „бессмысленной“, позже — „туповатой“.

Идя к шефу полиции, Воронин „ожидал втыка, крепкого начальственного фитиля“. „Крепкого“ изменяется на „шершавого“.

В перечислении ужасов в Здании присутствуют „черные провалы люков, дышащие неслыханным кладбищенским зловонием“. Авторы правят неточное „неслыханным“ на „ледяным“.

Папки с делами у следователя Воронина сначала „растрепанные“, затем — „разбухшие“.

Чачу а в разговоре с Ворониным называет русских „дураками“. Слово слишком заезженное, и Авторы правят: „идиёты“. И описание смеха Чачуа как „раскатистый хохот толстого кавказца“ правят на „раскатистый хохот страшно довольного кавказца“. Анекдот же про заварушку в Питере Андрей называет в черновике „нехитрым и глупым“, позже — „дурацким“.

Матильду Гусакову Воронин в сердцах (и мысленно) называет „старой стервой“, но называть так старушку… и Авторы правят: „старую корягу“.

Синагога, рядом с которым появлялось время от времени Красное Здание, была „исчерченной свастиками“. Исправлено на „изрисованной свастиками“. И кинотеатрик рядом — о нем упоминается, что он был оштрафован: в черновике — „за нелегальный показ порнографических фильмов“, в изданиях — „за показ порнографических фильмов в ночное время“. Но хоть так, хоть этак, все равно непонятно: а что, в дневное время можно? Или был там и легальный показ?

Один из военных, изображающих шахматные фигуры, в Красном Здании был украшен „массой орденов, значков, ромбов, нашивок“. Позже Авторы меняют „массой“ на „созвездиями“.

В Красном Здании жарко полыхал камин и слышалось „уютное потрескивание пылающих дров“. „Дров“ правится на „поленьев“.

Когда Воронин приходит в себя уже во время разговора с Кацманом и паном Ступальским, это описывалось в черновике так: „Словно соскользнула с него липкая полупрозрачная пленка кошмара…“ Авторы правят и получается: „Словно лопнула и растаяла эта липкая полупрозрачная пленка кошмара…“