Чтение онлайн

Потому рапповцы, вапповцы, лефовцы Ленинграда оказались первыми в гостинице «Англетер». Они же первыми поставили свои подписи под протоколом, первыми писали мемуары — свидетельства о самоубийстве поэта. Видели и написали то, что от них требовали.

Вот один из наиболее усердных. Несколько раз, подправляя и дополняя, Всеволод Рождественский пишет:«Я был одним из первых, узнавших о его смерти, и потому мне пришлось присутствовать при составлении милицейского протокола».

Пока Рождественский с милиционером составляли протокол, художник Сварог рисовал уже знакомый нам портрет Есенина.

Потом Вс. Рождественский с завидным упорством будет писать о самоубийстве, внося «поправки», «исправления», «дополнения», «уточнения», «стилистические поправки» в течение почти всей жизни: в 1928 г., 1946, 1959, 1962, 1964, 1974.

А первое свидетельство написал Вс. Рождественский в письме В.А. Мануйлову еще 28 декабря 1925 года:

«В коридоре пусто. Дверь в номер открыта. За столом посредине милицейские составляют протокол. На полу, прямо против двери лежит Есенин, уже синеющий, окоченевший. Расстегнутая рубашка обнажает грудь. Волосы, все еще золотистые, разметались… Руки мучительно сведены».

В 1964–1974 годах в последних воспоминаниях: «Прямо против порога, несколько наискосок, лежало на ковре судорожно вытянутое тело. Правая рука была слегка поднята и окостенела в непривычном изгибе. Распухшее лицо было страшным, — в нем ничто уже не напоминало прежнего Сергея. Только знакомая легкая желтизна волос по-прежнему косо закрывала лоб. Одет он был в модные, недавно разглаженные брюки. Щегольский пиджак висел тут же, на спинке стула. И мне особенно бросились в глаза узкие, раздвинутые углом носки лакированных ботинок».

Нужны ли комментарии? Взгляните еще раз на «Последний портрет Есенина». А на этом ковре его, завернутым «в трубочку», перетащили в 5-й номер гостиницы. Так предполагал художник, поскольку видел на одежде мусор из ковра. Какие уж тут «отутюженные брюки»\ Какой уж тут «щегольский пиджак»! На рисунке — последствия жестокой драки, стая хищников терзала и рвала его одежду и тело!

Разными глазами смотрели на труп Есенина два художника. Один — глазами порядочного человека. Другой — глазами палачей. Один видел казненного, замученного, истерзанного Есенина. Другой — самоубийцу в отутюженном костюме. Спасибо художнику Василию Сварогу! Разными глазами смотрели на Есенина два человека и по-разному увековечили и его, и себя.

Потом, конечно, лицо загримировали, брюки выгладили, к пиджаку пришили пуговицы. Шрамы замазали, загримировали, а руку выпрямить не смогли, как ни старались. Мертвой хваткой вцепился в трубу парового отопления, до последнего вздоха ослаблял удавку на шее. Так тянулся к жизни этот «самоубийца».

Последний портрет словесных доказательств не требует, потому и был воспроизведен Иваном Лысцовым, к сожалению, только в 1992 году. Журналист Иван Лысцов успел небольшим тиражом издать свою книгу «Убийство Есенина» и стал очередной жертвой на пути к истине. Эта книга с дарственной надписью хранится в архиве сыктывкарца Анатолия Александровича Попова.

Оксенов в «Дневнике» записал: «Когда надо было отправить тело в Обуховку, не оказалось пиджака». О том, что пиджака не оказалось в пятом номере гостиницы «Англетер», пишут и другие. Он не найден до сих пор. Куда же он исчез и почему? На эти вопросы ответил Виктор Кузнецов: пиджак, должно быть, так был испачкан кровью, что остался в пыточной, где истязали Есенина.

Н. Браун:«В номере гостиницы, справа от входной двери, на полу, рядом с диваном лежал неживой Есенин. Золотистые волосы его были откинуты назад. Одна рука, правая, в приподнятом, скрюченном состоянии находилась у самого горла…

(…)Рука, застывшая у горла, свидетельствовала о том, что в какое-то последнее мгновение Есенин пытался освободиться от душившей его петли, но это было уже невозможно.

Мы долго выпрямляли застывшую руку, приводя ее в обычное положение».

И далее:«На лбу Есенина, у переносицы, были два вдавленных, выжженных следа от тонкой горячей трубы отопления, к которой он, по-видимому, прикоснулся, когда все было кончено».

О трубе парового отопления уже было сказано — и неоднократно говорилось и писалось — отопление в то время не работало, следовательно, шрамы были не от ожога. Но никто ни разу не «вспомнил», что «долго выпрямляли застывшую руку Есенина, приводя ее в обычное положение» — хотя присутствовало при этом более десяти человек. Полоснули лезвием бритвы по сухожилиям — потом скажут, что вскрыл себе вены. Никто не написал об этом, да и Н. Браун сообщил только в 1974 году.

Период, последовавший за смертью Есенина, ознаменовался чередой странных смертей, в частности самоубийств. Каждый такой уход из жизни вновь и вновь будоражил сознание масс. «Над собою чуть не взвод расправу учинил» (или в другом варианте: «Над собою чуть не полк расправу учинил») — это не случайно оброненная Маяковским фраза.

Обманутые большевистскими лозунгами и прозревшие под влиянием его поэзии молодые люди в знак протеста добровольно уходили из жизни. 1926 год начался групповым самоубийством студентов ВХУТЕМАСА.

Об эпидемии самоубийств говорили многие зарубежные авторы: Борис Ширяев, Владислав Ходасевич, Михаил Коряков. Жившие же в Советской России о самоубийствах молодежи 1926–1927 годов, конечно, не писали. Разве только Владимир Маяковский. Но в Москве, по словам М. Корякова, в Коммунистической академии, в мозговом центре большевизма, проходила большая дискуссия, длившаяся много дней — с 13 февраля по 5 марта.

В ней принимала участие вся «головка», определившая направление так называемой «советской культуры». Основным докладчиком был народный комиссар просвещения Луначарский, а в прениях выступали Карл Радек, Преображенский, Сосновский, Полонский, Кнорин, Фриче, Нусинов, Маяковский, Ермилов и десятки представителей большевистской общественности. Тема дискуссии была сформулирована так: «Упадочное настроение среди молодежи. «Есенинщина».

Отношение к «есенинщине» сформулировал Николай Бухарин в своих «Злых заметках»: «Самое вредное, заслуживающее настоящего бичевания, явление нашего литературного дня». Он предлагал: «Дать хорошенький залп по «есенинщине».

Низы «есенинщину» понимали по-другому. М. Коряков в течение десяти лет (с 1928 по 1939), работал разъездным корреспондентом вона! — так говорили в Орехово-Зуеве, так говорили и в нашем Канске, так говорили по всей стране. Так говорила не только интеллигенция, учащаяся молодежь, студенчество, но и фабрично-заводская молодежь». В школьном аттестате М. Корякова тоже значилось: «Насаждал есенинщину», что указывало на его неблагонадежность. В лекции «Есенинщина и советская молодежь», прочитанной М. Коряковым на вечере памяти Есенина в Нью-Йорке 22.12.1950 года и опубликованной в журнале «Возрождение» (Париж, 1951 год, № 15), он говорил:

«Есенинщину» не надо было насаждать, — упадочные настроения среди молодежи распространялись, как полы по ветру (…) Есенин был частью нашей жизни, как ни один другой поэт во всей истории русской литературы.

(…) Не было лермонтовщины, некрасовщины. Не было пушкинщины (…) и после гибели Пушкина не прокатилась волна самоубийств, как она прокатилась после гибели Есенина. Не было блоковщины или даже маяковщины, но была есенинщина, необыкновенно яркое явление в истории русских общественных настроений.