Чтение онлайн

За спиной послышалось сухое покашливание и тихое бормотание. Это был Каарна, за которым, как тень, следовал Миелонен.

— Ага, ага. Теперь будьте спокойны, ребята. Мы поймаем зайца. Он уже обложен. Где Аутио?

— Он со вторым взводом.

— Так, так. Что у вас тут за люди, Хиетанен?

— Первоклассные пулеметчики, господин капитан.

— Верно, верно, так держать, так держать…

Это был обычный вопрос, на который следовал всегда один и тот же ответ, потому что Каарна ставил свою роту несколько выше, чем другие. Ему было неважно, соответствует ли это истине, ибо он знал цену здоровой уверенности в себе. Знал он и то, что пулемету стали приписывать меньшее значение, особенно при наступательных операциях, и все же воспитывал у солдат гордость своим родом оружия. Он и во всем прочем горой стоял за свою роту; другим офицерам лучше было не приходить с жалобами на его солдат. Однажды прапорщик, которому кто-то из роты капитана Каарны не отдал честь, попытался сделать это. Каарна холодно ответил, что за его солдатами такой грех не водится и господин прапорщик, наверное, ошибся.

— Кроме того, у вас плохая выправка, господин прапорщик. Вам надо поупражняться, и не раз.

Проштрафившийся солдат, разумеется, был наказан, но и прапорщик с тех пор стал далеко обходить Каарну.

Все это жило в памяти солдат, и сейчас слова капитана вызвали улыбки на их озабоченных лицах. «Его солдаты безгранично восхищаются им» — такие слова часто приходится слышать при характеристике какого-нибудь офицера. Это и пошлые, и достаточно лживые слова, ибо не родился еще такой офицер, которым безгранично восхищался бы финский солдат. Однако отношения между Каарной и его людьми и вправду были необычайными. «Другого такого чертова отродья, как наш старик, на всем фронте не сыщешь», — говорили про него солдаты. И все же эти отношения никак нельзя было назвать товарищескими. Ни одна из двух сторон не забывала, кто приказывает, а кто повинуется. Впечатление на солдат производила лишь открытая, безусловно, деловая и справедливая манера поведения Каарны.

Они и сейчас, улыбаясь, смотрели ему вслед: он искал командира третьей роты, лейтенанта Аутио.

— Вот увидите, ребята, его КП будет недалеко от того места, где сильнее огонь, — сказал какой-то солдат, и. остальные согласились с ним.

Каарна и Миелонен шли один за другим, причем Миелонен указывал направление, которое он, по его разумению, знал лучше. Их разговор сплошь состоял из колкостей, так как Миелонен и сам был не прочь покомандовать и норовил высказать свои соображения даже по тактическим вопросам. Капитан охотно выслушивал такие советы от подчиненного, хотя не потерпел бы их от старшего по званию. Он спорил с Миелоненом, чтобы скоротать время, но поступал по-своему, хотя и к соображениям Миелонена относился без всякой предвзятости. Парень мыслил здраво, и Каарна это ценил. Но в данном случае он не доверял нюху Миелонена и приговаривал:

— Не-ет, Миелонен. Старые глаза — зоркие глаза. Русские там.

— Едва ли. Они наверняка недалеко от цепи. Их КП то есть.

Когда тихий разговор Каарны и Миелонена смолк, снова воцарилась тишина. И вдруг раздался крик:

— Боже правый! Ложись!

В кочках зашелестело и зазвенело оружие — солдаты испуганно попадали на землю. Неподалеку грохнул залп артиллерийской батареи: бум-бум. Бум-бум.

Что-то с режущим, пронзительным свистом пронеслось над вершинами елей, и люди с широко раскрытыми глазами приникли к земле. Снова звуки выстрелов с разными интервалами, и снова свист в воздухе. Где-то далеко за границей слышались глухие разрывы.

Коскела, сидевший на кочке, спокойно сказал:

— Вставайте, ребята. Это наша батарея. И не гремите так своими ящиками!

Солдаты поднялись, радуясь, что стыдиться приходится всем в равной мере: один лишь Лехто не бросился на землю. Он сидел на том же месте с напряженной и чуть презрительной улыбкой на лице. Хиетанен также скоро оправился от испуга, и с ним вместе стрелок из расчета второго пулемета, приземистый Мяяття. Ванхала лениво шлепнулся на землю, глядя на других. Встал он последним, лукаво подмигивая.

— У командира громкий голос, хи-хи, — шепотом сказал он соседу и даже не покраснел, хотя осмелился подшутить над тем, что другие принимали всерьез. Зато Риитаоя успокаивался медленно, а Сихвонен проворчал:

— Ясно. Это наша батарея. Зачем падали? Ведь хорошо было слышно — это наши. Напрасно кланяются.

Однако сам он бросился на землю в числе первых.

Батарея замолчала, но тревога людей рассеялась не так скоро. Командир расположенного перед ними взвода так же беспокойно ходил взад и вперед перед цепью своих стрелков. Он нарочито беспечно переговаривался с солдатами, но по дрожи в голосе и прерывистому дыханию можно было заключить, что сердце его бьется учащенно. Он подошел к Коскеле и сказал с нарочитой бодростью:

— В случае чего строчи что есть мочи, Вилле, Аутио обещал мне два твоих пулемета.

— Там видно будет, — лаконично ответил Коскела, и, заметив, что тот не расположен разговаривать, прапорщик пошел обратно к своему взводу. Пулеметчики уже хорошо знали этого светловолосого мальчишеского вида человека. Фамилия его была Карилуото. На пожарище он несколько подчеркнуто держал себя, «как настоящий мужчина», и солдаты с их безошибочным чутьем не принимали его всерьез. Он любил грубоватые выражения, однако бойцы отчетливо чувствовали, что за ними кроется всего-навсего ложное понимание мужественности. Все это никак не подходило к воспитанному в духе идеализма господскому сынку. Поэтому неудивительно, что солдаты с легким презрением говорили:

— Разговаривает о бабах так, как будто уже лежал с ними.

Они молча выждали полчаса, и тогда началось. Слева по цепи пришел приказ: «Вперед!»

Серые тени беззвучно двигались между сумрачными елями по направлению к границе, автоматчики впереди. Широко раскрытые глаза не мигая смотрели в лесную чащу, сердца колотились необычно сильно, руки сжимали оружие так, что побелели суставы. Впереди была прорубленная в лесу просека — граница, по всей длине которой тянулась изгородь из двух рядов колючей проволоки. Проволоку растоптали ногами, ее скрежет резал слух. Люди стали проходить в образовавшиеся бреши. На Хиетанена внезапно накатилась ярость, он бросился к пограничному столбу и закричал:

— Прочь с дороги в рай!

— Не шуми, ради бога! — остановил его Коскела.

Хиетанен отказался от своего намерения своротить столб и проворчал:

— Надо же, наставить в лесу этих проклятых столбов! Мне это не нравится.

Они осторожно двинулись вперед, ожидая выстрела из-за каждого дерева, каждого куста. Однако все было тихо. Тихо было и за маленькой поляной, которую они пересекли и где предполагали наверняка встретить противника. Слева поляна расширялась в небольшое поле, на его краю стоял серый дом. Граница проходила непосредственно мимо дома, который оставался на финской стороне, и у дома они увидели несколько человек. В них признали солдат второго батальона, имевшего задачу продвигаться по направлению к дороге.

Солдаты пытались поймать лошадь, которая, по-видимому, понесла от страха. Выяснилось, что одна рота: второго батальона, перед тем как тронуться, непременно хотела выпить чаю, но повар запоздал и заехал с кухней на передовую. Командир батальона, и без того рассерженный медленным развертыванием, появился там собственной персоной и устроил повару разнос:

— Черт вас подери! Уберите отсюда к дьяволу вашу: кухню! Вы что, рехнулись?

Повар, испугавшись, начал дергать за поводья, лошадь шарахнулась и понесла. Усилиями кинувшихся ему: на помощь людей лошадь удалось успокоить, и повар уехал. Солдатам первого батальона, наблюдавшим с другой стороны поля этот балаган, было невдомек, что он послужит основанием для слухов, согласно которым второй батальон из чистого озорства перешел границу кухней вперед. Командир батальона, и без того известный под именем «бешеного Калле», стал героем этой истории, и молодые офицеры, находившиеся вдали от места события, говорили: «Это на Калле похоже. Это выходка в духе Калле». Многие из них в глаза не видели Калле, но говорили о нем так, будто он был их приятелем. Немного позднее мать одного их этих офицеров рассказывала своим знакомым, что ее мальчик и некий «бешеный Калле» вместе с другими офицерами первыми пересекли границу на полевой кухне. Противник принял ее за танк и дал тягу без единого выстрела.

Истина же была такова, что Калле, стараясь убрать кухню с передовой, вел себя как раненный в зад медведь. Развертывание не получилось. Роты передвигались медленно, и «бешеный Калле» еще больше все перепутал, начав отдавать приказы непосредственно взводам в обход ротных командиров.

Первый батальон ждал затаив дыхание. Солнце уже взошло, и солдаты, лежа на мокрой траве, грелись в его теплых лучах. Тонко звенели комары, где-то гудел самолет, в остальном же царила полная тишина. Наконец они увидели, что солдаты возле дома пришли в движение, и приготовились к наступлению, но приказа все еще не было. Солдаты лежали неподвижно, прислушивались и поглядывали друг на друга. Слева внезапно, словно второпях, застрочил автомат, к нему присоединились выстрелы из других видов оружия. На весь лес затрещал ручной пулемет, затем раздалась очередь из станкового. Солдаты слушали молча.