Чтение онлайн

Земля качнулась под ним, и, когда взрывы приблизились, он ощутил сильный, словно обезболивающий удар в спину между лопаток и потерял сознание. Придя в себя, он заметил, что стоит на коленях. Все казалось ему каким-то странным… Только услышав стоны и увидев лежащего на земле солдата, он вспомнил, что произошло, и понял, что ранен. Тяжелая усталость словно придавила все его тело к земле, но боли он не чувствовал. Поднявшись на ноги, он сделал несколько неверных шагов. Страх охватил его: «Не могу… не могу… попало… сильно…»

В его путающемся сознании промелькнуло, что всю войну он боялся смерти и ждал ее. И вот как это случилось.

— Конец пришел… больше не могу.

Земля качнулась, в глазах потемнело, и он так и не узнал, что его прошила пулеметная очередь истребителя. Напоследок с уст его слетели всхлип и беспомощное лепетание:

— Не надо… нет… Я хочу жить…

Коскела и Хиетанен появились одновременно с прибывшими санитарами. Ничего больше нельзя было сделать. Корсумяки уже мертв, другой раненый потерял сознание. Это был действительно Салонен, как и предполагал Рахикайнен. Тот самый, которому Хиетанен перед отправлением поменял у Мякили сапоги. Ему оторвало руку, и сердце билось еле-еле, санитары с трудом прощупывали пульс.

Солдаты начали постепенно возвращаться. Писарь был в сильном возбуждении и беспрестанно, как безумный, повторял:

— Я был рядом. Если бы я остался с фельдфебелем… Прямо как на передовой, а мы ведь нестроевые.

От страха он не сознавал, что твердит одно и то же, и в его словах то и дело слышалось: рядом и передовая.

Хиетанен, раздраженный и расстроенный случившимся, сердито сказал ему:

— Иди ты к черту, долдонишь одно и то же!

Писарь поправил рубашку, пригладил волосы и водрузил фуражку на голову, продолжая твердить свое. Хиетанен пощупал у Салонена пульс, поднял упавшую на землю фуражку, стряхнул с нее сор и сказал:

— Не стоит его перевязывать. Скончался.

Тело подняли на носилки, и испытанное солдатами потрясение излилось в ревностной готовности оказать хоть какую-то помощь. Кто-то осторожно поднял оторванную руку и положил ее на тело убитого.

— Положите хорошенько…

— Нога плохо лежит…

— Закройте кто-нибудь ему глаза…

В этих заботливых хлопотах проявилось их уважение к смерти, и без видимой причины они заговорили почти шепотом. Санитары унесли Салонена, а Корсумяки остался ждать своей очереди. Солдаты надели упавшую фуражку на голову фельдфебеля, хоть и не так глубоко и не так прямо, как она была надета раньше. В уголке глаза фельдфебеля они заметили слезу. Возможно, она навернулась в последние мгновения, когда пришло сознание смерти. Обессилевшая и обмякшая душа старого человека, осознавшего свой конец, вылилась в беспомощном всхлипе. Что-то трогательно старческое заметили в лежащем перед ними теле даже солдаты. Возможно, это были всего лишь толстые пестрые шерстяные носки, своей домашностью напомнившие многим стариков, которые обычно носят такие носки на их родине.

Под рухнувшей на землю палаткой лежал третий труп. Это был солдат Кайвонен из четвертого отделения. В сжатой в кулак руке нашли три сотенные бумажки и пять карт.

— Какие карты?

— Четыре туза и дама.

— Черт побери!

— Вот это игра. При таких-то картах и я бы сыграл на свое местечко в небесах.

— А господь сыграл джокером.

Они были совершенно серьезны. Никто не улыбался, свое удивление они выражали так почтительно, словно читали «Отче наш». Но как только трупы унесли, гнетущее чувство начало рассеиваться. Они старались казаться жизнерадостнее обычного. Послышались беззаботные шутки: «Ребята отправились в батальон, где носят белые тапочки… Двум смертям не бывать, а одной не миновать… Больше-то ничего не потеряли, кроме той души, что при зачатии была получена».

Но об участи фельдфебеля сожалели. Никто не держал против него зла, более того, еще в начале боев он завоевал настоящее расположение солдат, особенно когда они заметили холодное отношение фельдфебеля к Ламмио, вызывавшему всеобщую неприязнь. Было известно, что с началом мобилизации фельдфебеля хотели направить в тыл, но он наотрез отказался.

— Смерти пришлось поискать старика.

Трое мародеров все еще стояли на опушке леса по стойке «смирно». Только когда убитых унесли, Коскела обратил на них внимание и спросил у Хиетанена:

— Эти что, все еще стоят?

— Простояли всю бомбежку. Не ушли, хоть я и приказывал.

Коскела рассмеялся и приказал отменить наказание, но солдаты попросили разрешения отбыть его до конца. «Ну, если уж вам так хочется», — усмехнулся Коскела. Он сразу же понял весь комизм ситуации и остался доволен ею. Необходимо было преподать Ламмио урок, и Коскела охотно сделал это. Как бы мало ни считался Ламмио с другими людьми, он все же остерегался прямо обижать Коскелу. И все-таки Коскела испытывал к нему отвращение. С присущим ему здравомыслием он видел, какой ядовитый посев оставляет в сердцах у солдат каждый поступок Ламмио.

Когда два часа прошли, трое приятелей появились в палатке. Лехто был молчалив, но по его лицу все время блуждала мрачная ухмылка.

— «Надо выдержать до конца», — сказал мне однажды Каарна. Старик знал, что говорил, и был верен своим словам. Но этот чертов попрыгун заслуживает разве что кулаком в глаз. Да так, чтобы и на рождество синяк не прошел. Чтобы он немножко в рождественский вечер повертелся.

Рахикайнен бахвалился своим геройством, хоть во время бомбежки и согнулся в три погибели:

— Не стоит перед смертью раскланиваться. Если каждому кивать, кто большой шум поднимает, век шею не разогнешь. Теперь уж со старыми грабежами разобрались, так что пора новые начинать. Если только здесь останемся, то надо будет заняться добычей. Ты, Коскела, это дело прикроешь, я в голоде жить не собираюсь.

— Ну и здоровое же это облако, которое от бомбы-то, — заметил вдруг Мяяття. Это занимало его больше всего.

Время отдыха затянулось надолго. Из попытки Ламмио навести порядок по части дисциплины ничего не вышло, потому что солдат было запрещено попусту утомлять. Угроза Рахикайнена относительно добывания провизии осуществилась, и Коскела в самом деле согласился использовать свое положение, чтобы помочь ему в этом. Он хорошо знал, что Рахикайнен где-то ворует продукты, но он так же хорошо знал и то, что солдаты действительно страдают от нехватки еды. Паек кое-как сохранял силы взрослого солдата, но растущим юнцам его явно не хватало, они расходовали свои «накопления» и поэтому худели. Коскела знал также, что сами кладовщики на продовольственных складах вовсе не ограничивают себя обычным пайком, поэтому он в глубине души желал Рахикайнену успеха и взял его своим вестовым после гибели Салонена. Вернее, с этого момента Коскела перестал держать специального вестового, поскольку он не был ему нужен, но Рахикайнена он оставил в этой должности, чтобы у того было больше возможностей передвигаться. «По поручению прапорщика Коскелы», — был обычный ответ Рахикайнена, если кому-нибудь случалось поинтересоваться его похождениями.

Строгое наказание солдат-пулеметчиков, вылившееся в двухчасовое стояние по стойке «смирно» под бомбежкой, стало известно всему полку и, естественно, по мере распространения слухов превратилось в значительное событие. Сам командир батальона заинтересовался им и однажды, расхаживая по палаточному городку, обратился к Лехто:

— Так это вы стояли по стойке «смирно»?

— Я и двое других, господин майор.

Сарастие благосклонно улыбнулся:

— Вот как. Если уж начинаете искать приключений, так старайтесь по крайней мере не погореть. Нарушать можно, но попадаться запрещено под угрозой наказания.

Уходя, он заметил адъютанту, желая показать, насколько он проницателен:

— Даже со стороны видно, что этот парень просто стальной. Он обладает истинно финским нутром, ненавидит все над ним стоящее. Эти твердость и сила — на вес золота. Ламмио только попусту раздразнил его. Его замашки не всегда сочетаются с требованиями момента. Я обращал на это его внимание, но Ламмио трудно заставить понять такие вещи, хотя вообще-то он способный офицер. Я помню, что Каарна в свое время говорил об этом парне и предлагал послать его в офицерскую школу. Он совершенно справедливо мотивировал свое предложение тем, что характер этого солдата обладает исключительной ценностью. Находясь в подчиненном положении, этот солдат все время бунтует, в положении же, соответствующем его данным, он будет действовать исключительно успешно.