Чтение онлайн

Вокруг обломков самолета поднялась страшная возня. Кто зарился на приборы, кто на парашютный шелк, кто на окровавленную кожаную куртку погибшего пилота. Большинству же нужен был легкий металл, чтобы делать из него кольца.

Времени у них было в обрез, так как русские послали к обломкам самолета усиленный отряд, и мародерам пришлось убраться подобру-поздорову. На правах главаря Рокка присвоил себе львиную долю добычи. Он вернулся к блиндажу с трехлопастным пропеллером на плече и еще издали выкрикнул:

— Я думаю, моему военному предприятию больше не грозит недостаток сырья! Но мы бежали, как проклятые. За нами так гнались, что у нас языки повываливались, как у гончих псов. Мне бы не удалось достать эту штуку, ежели б она не отломилась при падении.

В результате этого похода все солдаты соседнего батальона, ходившие вместе с Роккой к обломкам самолета,; были зачислены в ближайший разведывательный дозор — как гласил приказ, в качестве «разведчиков-добровольцев».

Хиетанен и Мяяття были самыми завзятыми картежниками в части. Хиетанен регулярно проигрывал свое солдатское жалованье и, оставшись без денег, долго ныл:

— Ну что я за осел! И зачем я только торговался дальше? Все! С этого дня пасую при пятнадцати.

Потом он нес за других караул вне очереди, по пятьдесят марок за смену, и, когда эти доходы также уплывали у него между пальцами, задумчиво скреб в голове и неистовствовал:

— Нет! Теперь буду торговаться до девятнадцати, черт подери! Чему быть, того не миновать, но больше я не пасую!

Поэтому другие всегда знали, как обстоят дела у Хиетанена, а по вечерам он принимался за письма и выводил своим корявым почерком, высунув кончик языка:

«…Пришлите мяса, хлеба и масла. И пришлите тридцать-сорок марок, чтобы я мог покупать табак. С большим приветом, Урхо».

Деньги, присланные из дому, он не проигрывал никогда.

— Ну а жалованье беречь не стоит. Я здесь не затем, чтоб зарабатывать.

Рокка натирал штопальной иглой кольцо, чтобы придать ему нужный блеск. Он поднес изделие к окну, рассматривая, что получилось, затем сказал лежащему на кровати Коскеле:

— Ламмио грозится отнять у меня пропеллер. Говорит, это государственная собственность. Только черта с два! Ежели я честно добыл трофей, стало быть, он мой. Так что поверь мне, если он явится отнимать у меня металл, то получит взбучку, какую ему отец позабыл дать!

— Ничего он у тебя не отнимет, — несколько недовольно ответил Коскела. Ему были противны вечные трения между офицерами и солдатами.

— Не скажи. Ты не слышал, как они все время долбят про дисциплину? Кто поумнее, считает себя выше этого и выезжает на таких, как Ламмио. Они опять взялись наводить дисциплину. Сдается мне, все летит к черту, ничего не вытанцовывается. Люди не знают, чем все это кончится, им на все наплевать. Еще немного — и им станет все равно, кто победит. А те, кто наверху, воображают, будто можно помочь делу строевой подготовкой. Мне даже иной раз кажется, что они это не всерьез. Трудно поверить, чтобы взрослые люди носились с такой чушью… Заниматься здесь строевой подготовкой, как с новобранцами! Нет, ты только послушай! Они заводят в командирских блиндажах камины и соревнуются, у кого камин лучше. Добром это не кончится. Чует мое сердце.

Рокка некоторое время молча полировал кольцо, затем вдруг спросил у Коскелы:

— Ты веришь, что мы выиграем войну?

Коскела долго глядел в потолок и наконец сказал:

— На юге у немцев дела идут хорошо.

— Как бы не так. Немец бьется там, как шмель в паутине. Чем больше он рвет, тем больше запутывается. В прошлом году я еще верил, что он выкрутится, но начиная с осени у меня такое ощущение, что ни черта у него не выйдет. Не надо большого ума, чтобы это понять. Ежели б он бил без перерыва, тогда, может, у него что-нибудь и получилось бы, но эта зима сломает ему хребет.

— Может быть.

По интонации Коскелы было ясно, что он уже думал об этом и не считает предчувствия Рокки такими уж беспочвенными. Рокка со своей стороны как бы стряхнул одолевающие его сомнения и сказал своим прежним беззаботным тоном:

— Только такие дурные мысли солдату лучше оставить… Можешь ты мне поверить, что я отослал своей жене шесть тысяч марок, и все заработаны на этих кольцах?

— Почему бы и нет!

— Эй вы, герои, там, снаружи! Ваши котелки кипят.

Они вмазали сверху в печку металлический лист и варили на нем кофе-суррогат. На зов Рокки в блиндаж вяло вошли несколько бойцов.

— По Миллионному опять шпарят шестидюймовые, — доложил Рахикайнен, усаживаясь на свою постель, над которой красовалась серия картинок из журнала «Сигнал»: Сабина перед ванной, Сабина в ванне, Сабина после ванны.

— С солнечными ваннами там нынче туго, — сказал Хиетанен.

— Скоро все вообще кончится, ежели вы не перестанете так шуметь в карауле. И ты, Отрастил Брюхо, не кричи все время.

— Хи-хи-хи…

Коскела приподнялся и посмотрел в окно. Он увидел, что по тропе к блиндажу приближаются несколько незнакомых солдат.

— Вон наше запоздалое пополнение.

Дверь блиндажа открылась, и солдаты вошли внутрь. Первый из них тотчас привлек к себе всеобщее внимание. Это был рослый человек лет тридцати с длинным лошадиным лицом и серьезным взглядом больших глаз. Однако внимание привлекла не его внешность, а лук, висевший у него на плече. Он стал по стойке «смирно» и, обращаясь к Коскеле, спросил учтиво и не меняя выражения лица:

— Это блиндаж господина лейтенанта Коскелы?

— Да.

— Разрешите спросить, господин лейтенант.

— Спрашивайте, — сказал Коскела, которого все это начало забавлять.

— Вы, господин лейтенант, и есть сам господин лейтенант Коскела?

— Да.

— Господин лейтенант, стрелок Хонкайоки А. — А-один. Первое А означает имя Аарне, второе А с единицей означает степень годности. Прибыл пополнением в ваш взвод, господин лейтенант. Ранее проходил службу во второй пулеметной роте пятнадцатого стрелкового полка, был ранен, находился на излечении в госпитале, направлен сюда пунктом комплектования. Докладываю о своей готовности снова проходить военную службу и пожертвовать свою кровь, а также кровь, перелитую в госпитале, на благо родины и ради свободы народа.

Солдат стоял в напряженной позе, и Коскела понял, что он ожидает позволения сесть.

— Ну, добро пожаловать. Вот скамья, присаживайтесь. Двое останутся здесь, двое пойдут в другой полувзвод. Решите это между собой.

Поколебавшись мгновение, Ванхала громко прошептал Коскеле:

— Оставь этого, с луком, у нас.

Ванхала опасался, что они многое потеряют, если этот с лошадиным лицом уйдет во второй полувзвод: за чистосердечной внешностью новичка ему тотчас увиделась бездна всяческой чертовщины. Коскела не имел привычки отдавать излишние приказания, поэтому он и предоставил вновь прибывшим разобраться между собой, кому куда пойти. Трое других были новобранцами и явились прямо из учебного лагеря; они хотели попасть во второй полувзвод, чтобы не находиться во одном блиндаже с офицером, которого они побаивались. Хонкайоки же остался без долгих слов, а с ним в конце концов и один из новобранцев, который робким шепотом назвал свою фамилию: