Чтение онлайн

Бландина. Положим, что так! Но говоря без шуток, Виллибальд, что думать об этом удивительном происшествии?

Виллибальд. Что оно совершенно истинное, но чудное, непонятное, невероятное, сверхъестественное, и следовательно не представляющее рассудку никаких удовлетворительных заключений происшествие.

Бландина. Жаль! а я бы усердно желала придумать что-нибудь удовлетворительное.

Виллибальд. И можешь! Например, кто запрещает тебе, основываясь на этом чудесном случае, вообразить, что наша душа непосредственно, отдельно от времени и пространства, сама собою способна действовать на другую душу; что например госпожа Т** точно таким образом действовала на внутреннее чувство друга своего, и образ ее представился одному его воображению?

Бландина. Хорошо! А гитара? Конечно и на нее душа госпожи Т* действовала непосредственно?

Виллибальд. Таково-то, Бландина, стараться объяснять неизъяснимым неизъяснимое! Лучше повторю выражение Святого Августина: душа наша там, где она любит!

Бландина. Прекрасная мысль! Но я и ты, Виллибальд, можем знать наверно, справедлива ли она в словесном своем смысле? По настоящему, душа наша не только там, где любит, но вместе и там, где мыслит. Читая Тассов Иерусалим, я следую за поэтом и в лагерь христиан, и в замок Армиды, и в страшный, очарованный лес: но это объяснение совсем не объясняет чудесного твоего происшествия.

Виллибальд. Что же делать нам, Бландина? Признаться, что мы совершенные невежды в вещах духовных, более ничего! То, чего не узнаем никогда, никаким средством, и что премудростью Промысла навеки от нас сокрыто, должно по настоящему занимать нас столь же мало, как и семейственные обстоятельства лунных жителей, или обитателей Сирхура.

Бландина. В этом я не согласна с тобою, Виллибальд! Желание знать, что будет с нами по смерти, что сделалось с теми драгоценными для нас творениями, которые некогда разделяли с нами жизнь, почитаю весьма естественным человеку желанием!

Виллибальд. Естественным, Бландина? Я сказал бы, напротив, что неестественно человеку думать о смерти: Это желание причисляю к тем многочисленным искусственным потребностям, которые произведены бывают воспитанием и обыкновенно поселяются в нас общественным кругом, в котором живем и действуем. Признайся, что мы думаем о смерти только слегка, мимоходом бываем настигнуты ею обыкновенно невзначай, в минуту рассеяния, нимало не воображая, что она близко.

Бландина. Признайся и ты, что мы имеем важную причину думать о смерти! Итак, не лучше ли думать о ней с удовольствием, спокойствием, надеждою усладительною?

Виллибальд. О Бландина! кому же и думать с спокойною, сладкою надеждою о смерти, как не тебе, невинному, добросердечному созданию? По крайней мере Сократова тайна: воспоминанье о жизни, добродетельно проведенной, кажется для меня самым действительным к тому средством. Помнишь ли о последней минуте моей Фани [1] , которая никогда не бывала мечтательницею? Как ясно и безмятежно встречала она смерть! Бландина! это восхитительное внутреннее убеждение, что жизнь моя протекла невинно, что я всегда любил едино, добро, и сколько мог к нему стремился; это ясное спокойствие в последние минуты жизни, приятный отдых усталого путника; этот довольный взор, бросаемый на протекшее, не должны ли нам казаться началом того блаженства, которое религия обещает человеку за гробом? Тот, кто в сию минуту не находит в себе ничего, кроме добра, тот ничего кроме добра не замечает и в природе! Ему ли страшиться будущего? ему ли оставаться в мучительном сомнении о том, что приготовила для него вдали благая рука Создателя? Чему ни определено случиться, он спокоен, в душе его мужественная надежда на Провидение. О! такая душа стремится на лоно Бесконечного с любовью младенца, принимающегося к матернему сердцу; неприметно улетает она из того мира, в котором никогда и никем не будет уже видима! Бландина, такое средство расставаться с жизнью от нас неотъемлемо! Для чего же напрасно заботиться о том, чтобы расторглась для нас сия непроницаемая завеса, которою задернуты перед глазами нашими таинственные сцены за гробом? Конечно! естественно в часы уныния услаждать себя? вместе с Элизою Ров, прелестными призраками воображения, утешительными надеждами сердца, или с задумчивым Юнгом внимать пророчествам высокого духа, возлетевшего превыше чувственного мира; но следующее всего вернее для человека доброго в душе, следующее почитаю несомненнейшею из всех несомненных истин: страшись одного неверия, и с тихою покорностью к Промыслу, до последнего вздоха, надейся лучшего!

Бландина. Виллибальд! сердце мое с тобою согласно. Что можно прибавить к убедительным, всесильным его доказательствам?