Чтение онлайн

— Кого ты называешь «обыкновенным», Деянира?

— Таких, как ты, — сказала девушка.

Прошло три дня с тех пор, как Евтихий обосновался в Гоэбихоне. За все это время он не обнаружил ни следа Авденаго. Тот как сквозь землю провалился.

Знакомых в Гоэбихоне у Авденаго нет. Евтихий в этом не сомневался. Где же он ночует, чем питается? Для Евтихия это оставалось загадкой. Но больше всего тревожило Евтихия то, что он по-прежнему не понимал, для чего, собственно, Авденаго вообще отправился в город.

Евтихий так и не рассказал Деянире о своей жизни в плену у троллей и об освобождении от рабства. Со всеми этими историями была связана еще одна вещь, которая его беспокоила. Настолько беспокоила, что он даже не мог заставить себя заговорить о ней.

Чем больше Евтихий размышлял об Авденаго, тем меньше понимал его. Чем руководствовался в своих поступках бывший хозяин? Некая последовательность в его деяниях, несомненно, прослеживалась. После того, как очередная его выходка приносила первые плоды, становилось очевидным, что у нее действительно имеется определенное место в логической цепочке. Но угадать, что же вытворит Авденаго в следующий раз, и тем более — мысленно проследить ту цепочку, которую он выстраивал своими действиями, представлялось Евтихию невозможным.

В былом крестьянском мире все оставалось ясным и однозначным: погода, работа, урожай. Солдатская жизнь также не заключала в себе никаких сложностей и противоречий: оружие, тренировки, подчинение, сражение.

А вот Авденаго навязал Евтихию самое неудобное, самое раздражающее явление, какое только возможно для человека: свободу. И притом самую неприятную ее ипостась, заставляющую поминутно делать выбор и существовать в одиночестве.

Да, одиночество и выбор — вот что хуже всего. По доброй воле Евтихий ни за что не согласился бы на подобную участь, да кто же его спрашивал! Свободу навязал ему бывший хозяин, этот проклятый Авденаго.

Случалось, у Евтихия темнело в глазах от ненависти. Поэтому он не хотел думать об этом слишком часто.

Деянира была принята в гильдию гобеленщиков на правах подмастерья. По правде говоря, ее работы давно уже превосходили те, что изготавливал ее мастер, и все об этом знали, включая и саму Деяниру; но существовал определенный порядок. Сократить годы ученичества — каким бы одаренным ни был новичок — не осмелился бы никто.

Пока мастер Дахатан был в отъезде, Деянира заканчивала, по его приказанию, большой гобелен, которому предназначалось украшать пиршественный зал городского магистрата. Большая честь, объяснила девушка Евтихию, когда он поинтересовался ее работой. Старый гобелен утратил яркость красок, поэтому было принято решение заменить его. Дахатан не без труда добился, чтобы этот важный и престижный заказ поручили именно ему… и передал его своей ученице.

— И что, никто не догадывается, кто работает на самом деле? — удивился Евтихий.

Деянира весело пожала плечами:

— Все знают, но молчат. Да я и не вижу в этом ничего страшного! Они могут забрать мои гобелены, но никогда им не отобрать у меня моего дара.

Евтихию было позволено находиться в мастерской.

— Обычно так не делают, — объясняла Деянира. — Ты можешь подсмотреть секреты ремесла, которые открываются только избранным. Кроме того, разговоры с тобой отвлекают меня, и я могу совершить ошибку. Тогда гобелен получится несовершенным, а это, в свою очередь, бросит пятно на репутацию мастера.

Евтихий молчал. Любовался ею: наклоном головы, тонкими русыми волосами, убранными в тугую прическу (в доме Деянира не носила своего громоздкого чепца, ограничиваясь простой лентой). Евтихия завораживала изменчивость ее наружности. Деянира выглядела хрупкой, невзрачной, с крестьянской точки зрения — никудышной: ни ухватить, ни к делу приставить. Но в следующее мгновение, видя, как уверенно она трудится над своей тканой картиной, Евтихий менял точку зрения на прямо противоположную. Деянира сильна — гораздо сильнее, чем кажется на первый взгляд. И тогда нездоровая городская бледность ее щек вдруг поражала самое сердце ослепительной девственной белизной.

Он почти не видел картины, возникающей под руками Деяниры, сколько ни щурился. До сих пор Евтихий существовал в мире крупных предметов. Крупных, а главное — знакомых. Очутившись в полутемном городском доме, где знакомой представлялась разве что кухня с теми же горшками и ухватами, что и в деревне, Евтихий растерялся. Он не мог различить и половины из окружающего.

Деянира каким-то образом догадалась об этом. И как-то раз подняла голову, глянула на него и проговорила:

— Хватит мучиться. Если хочешь рассмотреть хорошенько, подойди ближе и смотри на здоровье.

Он встал, осторожно приблизился. Она не спускала с него глаз. Наблюдала за тем, как он щурится, как подрагивают его нижние веки.

— Ты плохо видишь, Евтихий, — тихо сказала она. — От других ты мог скрывать это, но не от меня.

Она протянула руку и вдруг коснулась его запястья.

— Ты ничего о себе не рассказываешь. Как ты жил? Откуда у тебя эти шрамы?

Он молчал.

— Садись поближе и рассказывай, — приказала девушка.

— Я не умею.

— Знаю, что не умеешь! — досадливо откликнулась она. — Учись.

Он просидел рядом с ней совсем недолго и все это время вертелся и нервно озирался по сторонам, не в силах вымолвить ни слова. Наконец он вскочил:

— Я должен купить продукты.

Деянира спокойным тоном отозвалась:

— Ты пойдешь за продуктами через полчаса, когда изменится солнечный свет. Ближе к вечеру. Я пойду с тобой, потому что работать при неправильном освещении будет уже нельзя. А пока — сиди и рассказывай. Или молчи, если ты такой косноязычный болван!

Счастье было недолговременным и ворованным и оттого ощущалось особенно остро. Сидеть у ног женщины, смотреть, как уверенно и быстро двигаются ее руки над ткацким станком, молчать. Завтра всего этого уже может не быть.

Через полчаса она действительно закончила работу и встала.

Они выбрались на улицы, но вместо того, чтобы идти на рынок, просто отправились бродить. Деянире нравилось показывать чужаку город. Она говорила о домах и колодцах с такой гордостью, словно сама их придумала и построила. Она очень много знала и замечательно рассказывала.

Это показалось Евтихию странным и в конце концов он не выдержал:

— Ты гобеленщица. Кто же учил тебя мастерству рассказчика?

— Никто — я сама умею, — ответила Деянира. — Это такой же дар, как и… другой.

— Другой дар? — Евтихий пристально посмотрел на нее, вымогая ответ.

Она нехотя сказала:

— Ты видел, как я работаю. Вообще-то показываться за работой запрещено. Я тебе уже объясняла. Ты видел мой дар.

— Я все равно не понял, — признался он.