Чтение онлайн

А быть может, наш капитан, как никто другой, умел ловко и свободно носить подобный драгоценный мундир, непринужденно и гордо накинув его на покатое белобрысое плечо, дерзко обнажая, там где надо и не надо, свою нежную и мятежную душу.

Сам капитан, мой хороший и добрый знакомый, утверждает, что в жизни своей не видел другого более прекрасного и удобного мундира. Вот, правда, натирать и начищать его, каждый божий день – одно сплошное мучение. Ну да на этот счет имеется ведь у него верный и хлопотливый денщик. Хотя я, откровенно говоря, никогда не видел более ленивого и бестолкового существа. Его почти никогда нельзя застать за работой, его постоянное место жительства – высокие, пыльные и полутемные антресоли, где вечно кипит кособокая кастрюлька с жидким шоколадом. Все стены, столы и стулья, скомканное всмятку постельное белье и даже столовая посуда были пропитаны этим всепроникающим и вездесущим запахом. Эти антресоли, где прятался нерадивый денщик, отлынивая от своих прямых обязанностей по кормлению, насыщению, чистке и бритью своего доброго господина, были настолько темными, сырыми и длинными, как крысиная нора, что выкурить его оттуда не было никакой возможности. Капитан однажды и гранату дымовую туда бросил, она взорвалась и заволокла все помещение отвратительным едким дымом – и все бестолку. Кажется, там даже местами лежал прошлогодний и позапрошлогодний снег, но это уж совсем труднообъяснимо. Однако мой неунывающий капитан говорит, что «Солнце всегда пробьется сквозь копоть и пыль». Ну, может быть. Ему куда виднее. А так он вообще-то сам, если доходят руки, протирает мундир мокрой тряпочкой и спиртовым раствором. Эта, казалось бы, несложная операция отнимает у него весь день, и ни на что другое почти не остается ни сил, ни времени.

«Кроме одного, мой друг кроме одного…» – загадочно присовокупляет капитан, пришивая и присобачивая к мундиру сотую или тысячную янтарную пуговицу. На его мундире целая армия подобных пуговиц, и крючочков, и застежек, некоторые держатся крепко и ладно, как лейб-гренадерский караул, другие болтаются и вихляются, как подвыпившие в государственный праздник лихие и ловкие ломовые извозчики.

В немного нелепой и суматошной жизни безымянного капитана есть одна тайна, которая, по его же словам «еще более прекрасна, чем знаменитый янтарный мундир». Хотя я даже не возьму в толк, что же это именно такое – «еще более прекрасна»? Разве может хоть что-то заменить это чудо природы и творение рук человеческих? Но капитан всегда ведь знает, о чем говорит. Подозреваю, тут замешаны дела сердечные. Но вот что это и кто это может быть? Кто она, счастливая и загадочная обладательница и расхитительница беспокойного капитанова сердца? Была у него одна юная особа, но она как-то в один ненастный день взяла да и вспорхнула жить на антресоли к нерадивому денщику с его кособокой кастрюлькой. Уж не представляю, как можно было вот просто так взять и променять молодчину капитана с его распахнутым сердцем на какую-то жалкую кособокую кастрюльку. Денщик храпит, кривобокая кастрюлька сипит и брызгает во все стороны густыми коричневыми пятнами. И вот что она нашла в такой жизни? Или приняла антресоли за царство небесное?

Уму непостижимо.

Итак, абсолютно все может быть в нашей немного суматошной жизни. Даже янтарный мундир, сияющий ярче солнца, и персицкий слон в довольно серьезном департаменте, вертящий просто так, за здорово живешь, судьбы планет и огромных кораблей, скомканных и склеенных из чугуна, свинца и металла, соединяя и разъединяя их посредством всемогущего немецкого грифеля.

В последнее время, однако, бедный капитан куда-то запропастился. На мои настойчивые письма и телефонные звонки он не отвечал. Я с трудом отыскал его дом на Батискафной улице. Раньше я легко находил его, надо было только свернуть налево сразу за угольной ямой и еще раз поворотить направо. Теперь, кажется, сама улица куда-то переехала. Она все вертелась и крутилась, выписывала немыслимые загогулины и кренделя по далеким городским окраинам, да так и уползла, словно огромный дождевой червяк. Во всяком случае, с городских карт, спустя небольшое время после произошедших загадочных событий, она исчезла бесследно. В его домике было пусто, кругом царил невероятный беспорядок и кавардак, нехарактерный для блестящего гвардейского офицера. И даже пыльные антресоли, где вечно укрывался нерадивый денщик со своей дырявой кособокой кастрюлькой, казались молчаливы и необитаемы. Может, он подыскал себе квартиру получше, дай бог. Обычно, когда я заходил к нему, капитан валялся вполне беспечно на старенькой сморщенной раскладушке и говорил мне: «Друг, открой окошко навстречу и ветру, и снегу, и дождю. Пусть сюда ворвется хохот девушек и скрип колченогих трамваев». Колченогих? Ну почему обязательно колченогих? У нас чудесные трамваи. Я открывал окошко и впускал внутрь вышеперечисленные природные явления и шумы, коли так угодно. Капитан в таком случае радушно предлагал: «Давай же, мой друг, вкушать все эти запахи и шумы, давайте же завтракать всем этим». Давно уж пора. И мы завтракали, чем Бог послал. Действительно, воздух Батискафной улицы был настолько питателен, что физическая и плотская пища – колбаса, яйца, омлет или бекон – почти и не требовались. Вы сами в этом можете легко убедиться, если, конечно, доберетесь до этого трудноудаленного уголка нашего города. «И ты тоже ешь» – говорил капитан, любовно глядя на свой чудесный мундир и подставляя его хиленьким и болезненным лучам нашего солнышка. «Ты знаешь – признавался он – мой мундир ведь тоже ест, поглощая солнечный свет, даже самый тусклый и неяркий. А потом отдает его обратно в открытое, так сказать, пространство». Вот почему капитан даже глубокой зимней ночью мог запросто обходиться без свечи или лампочки, экономя на электричестве довольно приличные суммы, столь нужные и необходимые в быту и в веселии молодому одинокому офицеру.

На этот раз окна были распахнуты настежь, как будто капитан упорхнул через них, словно ревнивый взволнованный попугай, а снаружи не было ни озорного хохота веселых барышень, ни железного скрипа и скрежета старых трамваев. На столе он оставил коротенькую записку: «Мой друг, покормите канарейку…» Но у безымянного капитана никогда не было никакой канарейки – она бы у него попросту бы сдохла от голоду. Вот ведь загвоздка. Среди всякого хлама я неожиданно отыскал несколько листков уже пожелтелой, исчерканной вдоль и поперек бумаги. Это оказались его дневники, нацарапанные стремительной и размашистой рукою. Я никогда не думал, что безымянный капитан чего-то записывал. Неужели наша жизнь кому-то интересна? Да и чернила некогда иной раз купить. Расстояния от его дома и до ближайшего писчебумажного магазина грандиозны. Приходится преодолевать угольные и выгребные ямы, злых и добрых собак, трамваи вот тоже ходят чрезвычайно редко. Возможно, капитан выменял чернила на несколько драгоценных янтарных пуговиц, и таким образом оставил для нас свои бесценные бумаги и бессмертные дневники. Я набрался дерзости и взял их почитать на досуге. Как и всякие дневники, они были отрывисты, напористы, сбивчивы, иногда лишены знаков препинания, противоречивы. Но описываемые там события оказались настолько невероятны, а порою и невозможны, что я решил их представить на всеобщее обозрение. Во всем их безобразии и великолепии. Вот и они.

И еще… Капитан всегда говорил: «Даже будучи причудливым и печальным, посреди всякой мерзости и непроходимой грусти, этот мир остается божественным». Какие мудрые слова! Наверное, весь его дневник направлен на то, чтобы подтвердить эту, впрочем, очевидную истину.

В силу каких-то невероятных обстоятельств уже упомянутый майор Дарлингтон стер его бессмертное имя из всех полковых документов, да и сам бедный капитан напрочь забыл его, оставив в памяти лишь первую заглавную букву. «К»… вот и все, что от него осталось. Впрочем, с его точки зрения, его янтарный мундир был в тысячу, а то и в две тысячи раз прекраснее утраченного личного наименования. «Подобный мундир бывает только раз в жизни – говорил он – можно и потерпеть». Он сам сколько раз скромно хвастался передо мною: «Я утратил свое имя, но взамен приобрел волшебный мундир, он бывает только раз в жизни вот, полюбуйся».

И я послушно и покорно любовался.

Помимо фантастического янтарного мундира, у безымянного капитана была еще одна верная неразлучная подруга, спутница бесприютной жизни – громадных размеров трехпудовая сабля. Капитан не отличался вроде бы особой физической силой, но поднимал свою увесистую подругу словно перышко, и вращал ею в воздухе, как сумасшедший вертолет. «Ты знаешь, мой друг – говорил он мне по большому секрету – одним взмахом этой здоровенной сабли я могу запросто перерубить Александрийский столп». Эти немного неосторожные высказывания, тоже, наверное, послужили к некоторым злоключениям безымянного капитана. Не потому ли у славной колонны выставили неусыпный караул. Ну, может быть, и по другим более веским и очевидно серьезным причинам.

В любом случае, капитанский дневник совершенно невероятен, при этом что ни слово, то правда. Читайте же скорее. Быть может, вам повезет и вы найдете отгадку пропавшего капитанского имени, а при встрече – вернете ему, пусть носит себе на здоровье. Кроме того, вдруг вам посчастливится отыскать и откопать его новое местожительство, тогда немедленно дайте знать мне. Ага, вот и пропавшая треуголка. Господи, на что она теперь похожа. Она мокрая, грязная, нелепая, и вот как теперь прикажете напялить ее на чистую и умытую проливным дождем голову. Приду, а директор скажет на кого ты похож скотина. Ну все, хватит, читайте же.

Хотя…

Ну и еще вот что.

Безымянный капитан завещал прочесть эти дневники всем и каждому, старым и молодым, бравым офицерам и юным трепетным пугливым речным, а також сухопутным девам и феям, украшающим нашу скудоумную жизнь, ознакомиться с каждой буквицей и запятой, ежели конечно найдут таковую, в назидание и предупреждение подрастающим поколениям, а потом подбросить их высоко вверх с криком: «у-и-и-и-и!» – и пустить дневник на произвольную и буйную волю стихии. Пусть их распотрошит беспощадный злой ветер, пусть Зефир и Борей разорвут их напополам, в клочья, пусть их обнимут и унесут в неведомые тартарары неразлучные сестрицы Пряжка и Екатерингофка, своенравная Карповка и свободолюбивая смутьянка Ждановка.

Пусть неуемный ветер подхватит эти страницы, растреплет их хорошенько и разбросает по белу свету, как случайные и колючие осколки нашей прежней неторопливой и причудливой жизни. Да и что есть дневник безымянного капитана? Блестящее зеркало, разбитое и разнесенное вдребезги, чьи хрустальные мельчайшие кусочки перемешаны в произвольном порядке. Ну да ведь и в нашей жизни все весьма перепуталось и стало с ног на голову.

Быть может, это шаловливые речные девы, добравшись невзначай до бессмертных страниц, не умея толком разобрать ни буквы, ни строчки, ни точки, ни запятой, перемешали и перепутали их, смеясь, бесчинствуя и беспутствуя. Где начало, где середина и конец – теперь уж точно и не разобрать.

В капитанский беспорядочный дневник примешались и присовокупились, совершенно случайным и вольным образом, измышления его друга Вячеслав Самсоновича и директора департамента, его несчастной невесты Лизавет Петровны и даже нелепые измышления рыжей бороды швейцара Алексей Петровича, уж даже не знаю, как такое может быть, и как это чья-то борода может вести хоть какие-то вразумительные записи, наблюдения и вообще – мыслить. О чем может думать борода? О насморке? Полноте, полноте, это чья-то злая и нелепая шутка.

Дневник безымянного капитана немного нелогичен и противоречив. Одна страница, например, доверчиво доносит, что «речные девы дарили Вячеслав Самсоновичу свою случайную и быструю любовь» ну или что-то там в этом духе. Другая запись сообщает, что Вячеслав Самсонович не видел в своей жизни ни одной благоразумной девы, а единственный его поход в так называемый «храм любви» закончился для него довольно печально и плачевно. Лизавет Петровну, свою невесту, которая в нем души не чаяла, он всякий раз отсылал куда подальше, потому что не знал, с какой стороны к ней подступиться. Валяется, она, видите ли, на его бесценных небесных чертежах. Подумать только! Кому верить? Чему доверять? Ну еще покойный наш государь говорил, что верить надобно только своему сердцу. Так оно и есть.