Нелепые и безнадежные
Шрифт:
Эмили Слаг была одинока, сестра ее терпеть не могла и запрещала брату приближаться к бедняжке Эмили. А муж вставал на сторону дочери. Всегда! И если со Слагом все ясно, то чем же Эмили не угодила Вадоме? «Ты – не одна из нас, ты – не Лаветт, тебе не место в этом доме», – говорила Вадома и отворачивалась. «Но почему?» – на этот вопрос Эмили так и не смогла получить ответ.
Подходя к гробу, Эмили пыталась найти хоть каплю тоски в своем сердце, но не смогла.
Ей не было жаль почившего. Она жалела только себя.
Честь читать похоронную речь досталась старшей дочери. Вадома в последний раз посмотрела на лицо отца, прежде чем крышку гроба закрыли навсегда. В глазах ее блеснуло сомнение. Может, забрать-таки распятье? Ему оно уже ни к чему…
Пусть оставит себе, он умер, он заслужил.
Ее лицо оставалось невозмутимым и холодным, как и всегда. Казалось, она ничего не испытывала, но она испытывала – испытывала очень, очень многое.
Вадома окинула присутствующих взглядом. Их, как уже говорилось, было немного, и все уже заждались окончания церемонии.
Кому-то не терпелось попасть на поминальный банкет, которого, к всеобщему огорчению, не планировалось вовсе.
Кто-то ждал оглашения завещания.
Остальные скучающие, но желающие поддерживать видимость насыщенной светской жизни, хотели просто укрыться от холодного дождя и скуки изолированного от мира городишки.
– Вы все знали покойного и поэтому имели право не приходить, – Вадома слегка улыбнулась. У нее специфическое чувство юмора.
Улыбнулись лишь двое, брат – от души, доктор Морал – из вежливости.
– Покойный не был хорошим человеком, он был грешником, распутником и пьяницей, ужасным, не побоюсь этого слова, отцом, – продолжила Вадома. – Он оставил свой грязный след на четырех континентах, на десятках островов, за что ему нет прощения. Но!.. В нем было величие. Пускай Роджер – Родигер, как звал его дед, – Лаветт отрекся от своей сущности, от своего имени, и тело его сегодняшним днем будет похоронено здесь, в этой земле, с которой нашу семьи изгнали тысячу лет назад, он – Лаветт. Лаветт по крови, по натуре. Да будет тебе известно, Родигер, – торжественно обратилась она к деревянному ящику, – пока та гниль, что жила в твоем сердце и теперь пожирает плоть твою, а душа твоя горит Вечным Пламенем в глубинах Ада, мы, дети твои, продолжим нести ту ношу, от которой ты отрекся. Твое наследие не будет утеряно, а род не угаснет. Дом Лаветтов всегда будет почитать тебя и твое проклятье. И где-то в глубине души, где-то очень глубоко, мы все тебя любим и скорбим. Да упокоит Господь твою душу. Аминь!
Глава 4. Завещание
В судебном зале холодно и сыро. Это одно из немногих деревянных зданий в городе. Частная собственность в Гринкрике процветала, в то время как государственные институты гнили и разваливались на куски. Подобное произошло со зданием, выделенным для гринкрикского нотариата, поэтому все нотариусы города ютились в душной коморке, куда обычно отводили присяжных для обсуждения приговора.
На разделе имущества присутствовало четыре человека. Лорд Лаветт за свою жизнь нажил себе больше врагов, нежели друзей. Поэтому на оглашении завещания были приглашены лишь его дети и зять.
Борьба за деньги собиралась быть жестокой. Кровопролитной.
По законам острова Святой Надежды женщины имели такие же права на наследство, как и мужчины. По законам острова Святой Надежды убийцы могли быть наследниками убитого (но это так, к слову).
В жизни на отрезанном от цивилизации куске суши были свои преимущества. Гринкрикцы придумывали собственные законы, лундонцы отвечали тем же. Жители деревень либо жили по традициям, либо слушались во всем сумасбродных Лаветтов-хозяев. Святая Надежда – сложный, непонятный, гротескный механизм, который собрал себя сам, на задворках разумного мира.
Любому здравомыслящему человеку законы и традиции острова показались бы глупыми. Например, о запрете на дуэли островитяне и не помышляли. Телесные наказания на севере были в почете. Казни прислужников Тьмы – в особенном почете. Среди воров осуждали лишь тех, кто попался. Если ты воруешь и не попадаешься – ты в почете. Если ты убиваешь и не попадаешься – ты в почете. Если ты обманываешь Совет Созидателей и не попадаешься – ты в почете, но от тебя стоит держаться подальше, вдруг что.
В общем, в зале суда собрались люди, имеющие по закону равный доступ к наследству. И, что важнее, эти люди умели не попадаться.
Ну, кроме Пивэйна. Но он попался лишь раз.
Сидящие слева от прохода, на стороне обвинителей, господин и госпожа Слаг выглядели взволнованными. Эмили никогда не была любимым ребенком (разумеется, если лорд Лаветт вообще любил своих детей). Шансы на то, что ей достанется хотя бы часть отцовского состояния, были чертовски малы. Однако Пивэйн Лаветт – преступник, а его сестра весьма странна и ничего не понимает в ведении дел. Вряд ли таким наследничкам доверят все состояние, ведь есть куда более достойные. Конечно, по закону они могут наследовать, но… Есть же лучшие претенденты! Слаг самодовольно отряхнул лацкан. В зале была непорядочно пыльно.
Достойный наследник – кто это?
Например, старый друг и компаньон, которому покойный доверил прелестную младшую дочь (пускай старшая во всех отношениях лучше).
Или же Эмили, младшая дочь, ведь она всегда была такой послушной и учтивой! К тому же Эмили родила дочь, единственную внучку. Может, хоть ей что достанется. Пускай и крошки со стола. Крошки со стола Лаветтов – пир для Слагов.
Может, хотя бы внучке… Малышка Клара его не обманывала, она послушная девочка, в отца пошла, не в мать. Клара – единственный ребенок их противной семейки. Молодая плоть! Недурная инвестиция! Может, хоть что-то. Хоть крошка.
На это Слаг надеялся всем своим нутром.
Справа от прохода, со стороны подсудимого, расположились более вероятные наследники – единственный сын и старшая дочь. Они тоже были взволнованы. Правда, их мучили не страхи бедности и бесчестия, а воспоминания.
В этом зале шесть лет назад Пивэйна Лаветта приговорили к казни, здесь Вадома Лаветт встала на колени пред отцом, моля его отозвать обвинение, простить и спасти оступившегося сына, здесь она выла (рыдать она не могла по состоянию здоровья) на плече брата, понимая, что никогда его не увидит.
После вынесения приговора на пороге этого самого зала Вадома Лаветт, униженная, озлобленная, прокляла своего отца.
«Ты – убийца, кровопивец, Иуда! – кричала она, черные вороны собирались над ее головой. – Я проклинаю тебя, Родигер Лаветт, проклинаю! Ты умрешь самой страшной смертью – утонув в собственных грехах. Ты предал родного сына, желавшего спасти нас всех! Аспид! Ты думал: окуная руки в кровь собственного дитя, ты сможешь спастись?! И не надейся! Каждый день, что я проведу без моего Пивэйна, станет кнутом, понукающим твою кончину, твою мучительную смерть! Ты умрешь в страданиях, которые тебе даже и не снились, ты сгниешь изнутри! И никому не спасти тебя. Отныне и вовек ты дважды проклят, Родигер Лаветт!»