Чтение онлайн

Сейчас же она была почти безумна.

– Ну зачем?! Зачем! Зачем тебе нужны все эти сыновья?! Ты родишь ещё одного, а у меня никогда больше не будет детей!.. Ты не можешь лишить отца его детей, ты должна их оставить! Рожай себе других… Зря я подумала, что ты нормальный человек! Ты же всего хочешь нас лишить, всего! Что тебе нужно? Деньги?! Дениз тебе заплатит, жадная ты тварь!

– Прекрати! – Нумерий силой отрывал Радель от младшей супруги. – Прекрати, я сказал. Если не заткнёшься, я с тобой разведусь, поняла? Разведусь.

– И это мне говоришь ты? После всех клятв, которые ты мне давал… Ты сам хочешь отказаться от детей? От своих сыновей? Чего ты тогда стоишь как мужчина, а? Любой может забрать у тебя что угодно – жену, детей – и ты только утрёшься!

Нумерий ударил её по лицу, и когда она упала, добавил следом, кулаком, со всего маха. И встал, растерянный, над уползающей прочь воющей женщиной, словно пытался понять, как же так получилось, что жизнь его рухнула, и былая любовь превратилась в нечто совершенно ненужное и даже противное. Севель, обесчувствовавшая от всего происходящего, боком и по стенке пробралась к лестнице, а оттуда взбежала наверх. Беспорядочно собирая вещи по комнате, она задумалась, зачем вообще это делает, ведь ей-то это не нужно.

Но как было воспротивиться, если ей приказали? Севель настолько привыкла повиноваться, что совершенно не отдавала себе отчёта в своём стремлении выполнить распоряжение, кто бы его ни отдавал. Это было нечто естественное, как дыхание или желание отдохнуть, если устал. Просто раз приказывают, значит, имеют право, и лучшее, что тут можно сделать – подчиниться.

Собрав же вещи, она замерла, прижимая к груди рубашечку Радовита. Мысленно женщина уже почти смирилась с тем, что лишится двух младших сыновей. Конечно, Нумерий это так не оставит, он добьётся того, чтоб ему отдали его мальчиков, Радовита и Славенту. И тогда у Севель, дай бог, останется один Ованес. Ну зачем он может быть нужен отчиму? Уж его, наверное, Нумерий бывшей жене отдаст. И женщину пронизала дрожь. Эта покорность вдруг и ей самой показалась противоестественной.

Скрипнула дверь, и внутрь заглянула Аника. Она была в смятении, глаза бегали, но всё-таки это была прежняя Аника – собранная, с тихим, но авторитетным голосом, внимательная. Халат она сменила на домашнее платье, приличное и аккуратное. И в руках несла свёрток.

– Тебя там ждут внизу. Малыш попискивает. Спать хочет, конечно. Вот, возьми, я тебе бутербродов с собой собрала. Ты не волнуйся, если граф тебя оставит, а детей велит отдать отцу, я позабочусь о мальчиках. Не беспокойся, пожалуйста. Всё будет хорошо. – И, заметив, что её затрясло, поспешно подняла руку. – Нет-нет, послушай! Я тебя понимаю! Я никого из сыновей у тебя отнять не хочу! Я говорю лишь на тот случай, если обстоятельства так сложатся, и не будет выхода. Тогда – поверь мне – я сделаю всё возможное, чтоб твои дети жили спокойно и ни в чём не нуждались. Но я не Радель и не стану этого добиваться.

– Зачем она… так со мной…

Аника сморщилась.

– Не обращай внимания. Горше нет разрушенных надежд. Когда в начале жизни ты на гребне, а потом – на дне, с этим трудно свыкнуться. Вот и получается, что правильнее идти от малого к большому, завоёвывать положение и помнить, что всё преходяще. Тогда, может быть, не опозоришься так и не потеряешь даже то, что ещё осталось. Держись, девочка. Может быть, эти перемены и к лучшему. В доме графа тебе будет безопаснее, оттуда тебя наверняка не похитят. Ну, успокойся же. – И притянула к себе дрожащую в истерике Севель.

Та разрыдалась. В материнских объятиях Аники это было легко. Однако и Аника уже начала нервничать, коситься на дверь и в конце концов осторожно отлепила Севель от себя.

– Ты прости, но нам надо идти. Боюсь, если ты разозлишь графского посланника, он может обойтись с тобой суровее, чем собирался вначале. Пойдём. Пойдём…

И потянула её за собой.

Внизу ждали уже четверо – сам чиновник и трое охранников, рослых и сумрачных вооружённых мужчин. Один из них держал за руку сонного и перепуганного Радовита, второй забрал у Севель сумку, а третий подхватил её за локоть. Вёл он её мягко, без напора, но держал так, что и мысли вырываться не возникло. В его хватке она совершенно сникла, покорилась и позволила посадить себя в машину. Единственное собственное движение, которое она сделала – устроившись на сидении, потянулась за ребёнком. И чиновник без возражений отдал ей сына, а также поинтересовался, нужна ли ей помощь в том, чтоб одеть его и запеленать.

Севель справилась сама, после чего прижала к себе младенца и с большим трудом успокоила его. Ребёнок заснул, а с другой стороны к ней прижался Радовит и тоже задремал – он не привык бодрствовать так поздно. Машина буквально летела по тёмным улицам города – не чувствовалось ни ухабов, ни других неровностей асфальта – и уже через полчаса остановилась у ворот графского особняка. Внутрь заглянул охранник, прошёлся взглядом по Севель – в нём было столько любопытства, будто молодая женщина тут сидела голой. Ещё через несколько минут ей помогли выбраться из лимузина.

Старик, который подал ей руку, выглядел очень выразительно и почтенно в служебной униформе – что-то среднее между мундиром и сюртуком, смотрелось как парадный, может быть, даже бальный костюм. И выправка у него была идеальная, и рука, которую Севель ощутила под своей, была тверда, как у молодого мужчины. Он галантно поддержал женщину под локоть, на котором спал ребёнок. Его помощник уже вынимал из машины спящего Радовита.

– Прошу вас за мной, сударыня, – сказал старик и пошёл вперёд, к роскошной мраморной лестнице

Изумлённая Севель поняла, что её ведут к парадному входу. Трёхэтажный дворец, отделанный золотистым мрамором, на котором особенно изящными казались молочно-белые колонны, был освещён множеством ламп – драгоценное архитектурное сокровище, украшение центра города. До сей поры она видела его лишь пару раз, издалека, когда приходила на гуляния в честь Дня рождения императора. Ей всегда казалось, что это не просто дворец, но настоящий символ роскоши, богатства, влиятельности графского семейства, которому принадлежала эта земля. И она, конечно, была права в своих представлениях. Ведь так оно и было.

В дворцовый вестибюль она вступила осторожно, словно не по ковру собиралась идти, а по болоту, чуть прикрытому расползающимся под ногой дёрном. Вокруг было светло и так красиво, что она не знала, куда смотреть. Поэтому старик корректно нажал ей на локоть, направляя в сторону.

– Прошу вас, сударыня. Сюда.

– А куда нести ребёнка? – вполголоса уточнил его помощник. – Насчёт ребёнка ничего не приказывали.

– Неси его тоже. Пусть его светлость взглянет.

В обход широкой лестницы, устланной ковром, Севель отвели в залу с резными деревянными панелями на потолке, с книжными шкафами вдоль стен, с зажжённым камином и тёплым светом ламп, ложившимся на мебель и корешки книг. В кресле с бокалом в руке сидел человек, чья власть в этом регионе была почти абсолютна – потребовать от него чего-то мог только император, если бы пожелал вмешаться.

Граф был седоволос, полноват, глубокие складки отмечали его щёки и виски. Он посмотрел на Севель с холодным интересом, и она подумала, что он выглядит совсем не так представительно, как можно было подумать. На вид обычный человек, и чего в нём особенного. Он совсем не красив, и взгляд у него усталый.

– Вот эта женщина, мой господин, – сказал старик, кланяясь. – Её только привезли.

Зашуршала ткань о ткань, и с другого кресла, стоявшего спинкой ко входу, поднялась немолодая дама. Она взглянула на Севель так требовательно, словно та пришла наниматься на работу, но почти сразу переключила внимание на детей. Её внимание выглядело почти грозно, и, разумеется, Севель оценила, каким поклоном её удостоил старик, пусть и сделал он это безмолвно. Она тут же решила, что это мать графа. Как величественно она держится, как великолепно выглядит…