Чтение онлайн

Грабовский задумался.

— Думаю, за тридцать.

— Бороды не было?

— Нет… нет.

— Вы не заметили у него на лице ничего особенного? Скажем, заячью губу, орлиный нос, ямочку на подбородке, мешки под глазами, шрамы, морщины?

Старик даже застонал. От него явно хотели слишком многого.

— Все случилось так быстро… я… нет, при всем желании не смогу помочь. Возможно, я еще сумею что-нибудь вспомнить, но сейчас…

Манхардту стало жаль беднягу, не хотелось мучить его дальше. Но служба есть служба, и чувства тут неуместны.

— Во что он был одет?

— Серый фланелевый костюм.

— Какого цвета была сумка, в которую он собирал деньги? И из какого материала?

Манхардта самого утомлял этот допрос, но, даже рискуя разозлить главного свидетеля, он был обязан зафиксировать все детали. Дурацкая профессия!

— Сумка? — Грабовскому всегда требовалось некоторое время, чтобы сообразить.— Гм… Полагаю, черная.

— Дорогая, купленная где-нибудь на Кудамме, или дешевая, скажем от «Вулворта» или «Неккермана»?

— Ну, я не знаю… Все произошло так быстро…

— Разумеется, герр Грабовский.

У Манхардта в зубах застрял кусочек рыбы. Да, придется, видно, выбираться к стоматологу. Ах, как он ненавидел этих халтурщиков, загребавших бешеные деньги только за то, что они копаются у порядочных людей во рту.

— Вы видели руки этого типа, когда он держал сумку?

— Нет. Ведь он был в перчатках — темно-коричневых кожаных перчатках.

— Ага! Скажите, к какому социальному слою вы бы его отнесли? Принадлежал он к низам, ну, скажем, подсобник или разнорабочий, или по манерам и выговору относился скорее к среднему или даже верхнему слою?

— Тут я помочь вам не могу…

«Идиот!» — подумал Манхардт. Он хотел знать, в каких кругах искать преступника. Это могло бы здорово помочь. Постепенно он начинал терять терпение. А этот Грабовский какой-то заторможенный. Да еще непрестанно постукивает ногтями больших пальцев, что постепенно стало очень раздражать Манхардта.

— Бандит действовал привычно? — спросил он, одновременно распуская галстук и начав массировать затылок.— Я имею в виду, по вашему мнению, этот тип что-то подобное совершал уже неоднократно или вам показалось, что это было его первое ограбление?

Грабовский наморщил лоб. Он чувствовал себя как в школе на уроке и боялся каждого следующего вопроса.

— Не могу сказать, ведь…

— …все произошло так быстро. Я знаю,— подхватил Манхардт.

Грабовский обрадованно кивнул.

Пока они молчали, Кох получил возможность дополнить стенограмму. Ему все показалось весьма занимательным и поучительным. Он отчаянно жаждал повышения, и потому все время должен был быть наготове. На этот раз ему казалось, что пришло время встрять с вопросом.

— Этот человек уже был когда-нибудь в вашем отделении? Понимаю, у него на голове был чулок, но ведь тот, которого он похитил, явно узнал его. Возможно, вам была знакома фигура или голос…

— Об этом лучше вам спросить герра Ваххольца.— Грабовский, судя по всему, думал только, когда же кончится допрос.

— А тот, в рыжем костюме, он тоже был вашим клиентом? — спросил Манхардт.

— Нет, не думаю.

— Он ничего не говорил?

Грабовский на миг задумался и опять вытер пот со лба. Похоже, он постепенно терял последние силы.

— Нет…

— Как следует подумайте! — настаивал Манхардт.

— Он замер как вкопанный — явно узнал бандита даже маске. И тот его сразу же узнал, это точно! — Грабовский боролся с нараставшей дурнотой, но пытался держаться. Увядшее лицо его сразу прояснилось.— Да, клиент что-то воскликнул… Минутку…

— Что именно? — Коха охватило возбуждение.

— «Томи, ты?» — вот что он воскликнул. Да, именно так. Видно, он был сильно удивлен. Просто ошеломлен.

— Томи,— машинально повторил Кох.— Томи… Это, видимо, Томас. Ну конечно, грабителя звали Томас. Или это прозвище… Хоть какой-то след!

— Пока мы не опознаем человека в рыжем костюме, все будет без толку,— охладил его Манхардт.— Правда, потом это может стать очень важным. Еще вы что-нибудь заметили, герр Грабовский?

— Ну…— Старик долго размышлял, борясь с одолевавшей слабостью.— Потом оба исчезли за дверью. Я побежал к телефону и… Был настолько взволнован, что дважды перепутал номер. Я… Я… Да, это лишило меня последних сил.

Манхардт и Кох встали, и в тот же миг вошла сестра, чтобы позаботиться о Грабовском.

— До скорой встречи, герр Грабовский,— сказал Манхардт.— И большое спасибо: вы нам очень помогли.

Распрощавшись, они вышли на улицу. Манхардт еще не успел привыкнуть к мысли, что все это действительно произошло. Не раз он чувствовал себя как актер, который элегантно и небрежно сыграет, что требуется, но потом снова будет ждать момента, чтобы блеснуть в своей главной роли.

— Что делать, все под Богом ходим,— вздохнул Кох.

— Когда Грабовский немного отойдет, пошли к нему наших художников; может быть, удастся хоть составить портрет таинственного посетителя. Теперь уже не осталось сомнений, что эти двое были хорошо знакомы. И если выясним, кто он такой, узнаем, кто забрал деньги!

Манхардт был удивлен своей торжественной речью. Его всегда расстраивало, когда он отклонялся от сути.

— Что он может сделать с жертвой? — задумался Кох.

— Возможно, ему нужен был человек накопать картошки,— съязвил Манхардт.

— Тогда не остается ничего, кроме убийства.

— Вообще-то да. Если раненый кассир умрет, тогда точно.

— Не хотел бы я оказаться в его шкуре.

— Кто знает, как кончим мы с тобой,— буркнул Манхардт.— Если жалеть каждого, кто в это время умирает насильственной смертью или мечется в смертельном страхе, придется рыдать без перерыва. Мы сделаем все, чтобы спасти того типа в рыжем костюме, но он сам виноват.

Кох покачал головой, но отказался от дальнейшей дискуссии.

— Пойдем перекусим? — спросил он Манхардта.

— Почему бы и нет? Что нам, поститься, чтобы умилостивить высшие силы?

Стоял летний день из тех, о которых мечтать, когда осенью дожди полощут улицы. Жарко, но не душно, и воздух едва колышется. Мелкие белые облачка висели в вышине; белый след от реактивного самолета медленно расплывался между ними. От высокой травы за скамейкой тянуло сладковатым запахом, которого она не любила. Почему-то ей всегда приходили на ум пышные, кипящие жизнью девчата, которые отдаются на сене загорелым парням, и одновременно просыпалась жалость за свою напрасно растраченную молодость. Годы уроков фортепиано, пения, школьных пятерок и отпусков с родителями.