Чтение онлайн

Лёжа на соломе, Дарьян скосил глаза в соседний закут, его обитателям холод нипочем. За оградкой из тонких колышков, подперев друг друга меховыми боками, мирно спали козлята.

Откинул шкуру, сел, и мир опасно качнулся. В голове отозвалась притихшая во сне боль. Вспомнился пришедший накануне вечером тощий болтливый старик с жидкой, торчащей вперёд бородёнкой – дед Звеняга. От него пахло лошадьми, стойлом, но в мешке он принёс пучки трав, тряпки, большие и маленькие бутыли с лекарственными отварами.

Как же долго он истязал! Отмывал засохшую кровь и грязь, лил на рану над левым ухом сначала одно зелье, потом другое, третье, теребил, мял больное место.

Под конец Дарьян не выдержал, рассвирепел, попытался спихнуть, прогнать навалившегося старика, но тот оказался удивительно ловким, резко, больно заломил локоть и всунул меж зубов горлышко самой маленькой бутылочки, влил чёрную, поганую на вкус настойку, словно на своих годами не стираных онучах пополам с полынью её настаивал. Боль отошла сразу, будто испугалась, а зелье, как выяснилось, было ещё и сонным. Уже побеждённому, неотвратимо засыпающему паре-плугарю дед замотал голову так, что ни одна шапка не налезет.

В углу хлева Дарьян увидел комок тряпья, подошёл – его грязные, задубевшие от высохшей крови рубаха и овчинная душегрейка. Всё равно надел, чтобы согреться. Спасибо старику: портки и сапоги не снял.

А вот новой шапки, что слетела под телегой, и старого, но ещё крепкого ремня с ножиком в расшитых бисером ножнах не нашёл. Как и котомки, что брал с собой в дорогу. Дарьян осмотрелся, пошарил в соломе. В котомке была вещь, одолженная лично у князя-плугаря Годоты. Ценная вещь. Которую в дорогу брать, конечно, не следовало. Даже несмотря на то, что она, скорее всего, для этого и предназначалась. Теперь надо думать, что с этим делать.

Думать, однако, было невмоготу, мысли ворочались с трудом, словно в тёплом овсяном киселе, тело подрагивало от слабости, как после болезни. Пошатываясь, хватаясь за что попало, Дарьян вышел на улицу.

Очутился во дворике меж такими же хлевами, во влажной беззвучной тишине, которая наступает лишь в предрассветном замирании всего живого, когда солнце ещё не показалось, но уже погасило звезды, разбавило ночную тьму до серого сумрака.

Теперь, в плотно запахнутой душегрейке, утренний воздух показался не зябким, а свежим, бодрящим. Впереди над приземистыми хлевами в туманной дымке высились богатые новорубленые дома в три и четыре яруса. Большинство строений венчали теремки и светлицы с причудливыми резными гребнями коньков. Взгляд скользнул по их крышам вправо… Ого! Да где ж эта земля, что взрастила такое древо-великан?! Десять обхватов? Пятнадцать?!

Обращённый ликом на юг, над городом возвышался выдолбленный из ствола Симаргл, страж Миродрева, пронзающего корнями подземные глубины до самого дна Мраковой бездны, а кроной достающий до небес. Там, на ветвях, в недоступной даже птицам вышине, раскинулся небесный град, где обитают пресветлые владыки, туда возносятся души праведников, тех, кто чтит заповеди создателя Рода.

В обличии воина страж Миродрева своим колоссальным ростом вдавливал в землю всякого смертного, и князя, и челядина, посмевшего вскинуть взгляд. Взмах будто только начавших раскрываться крыльев, собранных из досок как из перьев, был настолько лёгок, что, казалось, сейчас продолжится, крылья взметнутся вверх, а потом с силой опустятся, сотворят чудовищный ветер, что сорвёт дранку с крыш, и древоохранитель вдохнёт, расправит затёкшие узковатые плечи, оттолкнется от тверди, и наконец взлетит.

Сколько же страшных баек слышал Дарьян про этот, якобы оживающий в бурю, идол… Но не больше и не страшнее, чем про народ, его воздвигший.

После первой войны за Обещанную землю, из бедного на зверя Воющего кедровника яры перебрались сюда, к притоку Немиры, спешно воздвигли город-крепость, и этим дали понять соседям, что теперь им ровня, ведомые Симарглом-покровителем будут стоять здесь насмерть.

Как вчерашние дикари, нищие оттого, что хлеб выращивали на камнях, а охотились в лесах, где из-за подземного воя почти не осталось живности, смогли потеснить могучих оланков, премудрых горян и богатых елагов, не знали даже сами яры. Но потеснили. И на завоёванной земле укоренились крепко. Так крепко, что после Лживой битвы елаги, а вместе с ними и плугари, сделались данниками и уже почти два десятка лет исправно платили дань.

На углу впередистоящего сарая, в большой, выдолбленной из бревна колоде виднелось зеркало налитой до краёв воды. Нетвёрдыми шагами Дарьян приблизился, опустился на колени. Пить, конечно, не стал, кадка для скотины.

На фоне светлеющего неба отразился чёрный контур взъерошенной головы. Вот же старый балабол! Не мог, что ли, по-людски замотать? Всегда послушные, с крупным, едва уловимым завитком тёмные пряди теперь торчали в стороны из-под намотанных тряпиц, словно перья у старой мокрой вороны.

Дарьян не услышал – почувствовал движение чуть поодаль справа. Повернулся и встретился с пристальным вниманием бледно-жёлтых глаз.

Волк.

Безоружный парень, впечатлённый шириной грудины и толщиной лап, затаил дыхание, замер. Зверь не двигался, наблюдал умным, до жути человеческим, взглядом.

Шерсть, однако, слишком длинная, не в меру лохматая. Да и про такого здоровенного волчару только в байках охотника и услышишь.

Псиволк – запоздало сообразил Дарьян. Ярская княжеская собака.

Нападёт?

Вроде непохоже… Но кто ж его знает?

Распрямился Дарьян медленно, отвёл взгляд и осторожно, как по корочке льда, попятился к «своему» хлеву.

Зверь как-то задумчиво шагнул вперёд, но Дарьян уловил. Два беглых прыжка, на третий – распахнул дверь, заскочил и шумно захлопнул.

Снова окутала предрассветная сонная тишина.

Внезапная волна слабости, тошноты поднялась из живота к желудку, заложило уши, неприятно зашумело в голове. Козлята встрепенулись, зашуршали. Дарьян приоткрыл щёлочку. Псиволк стоит на прежнем же месте, внимательно, словно человек, наблюдает.

Может, и правду говорят, будто ярские ведуны умеют сделать так, что душа смелого воина не отправляется сразу в небесный град, а вселяется в псиволка, служит своему князю ещё одну, псовую, жизнь.

Козлята поднялись, один просунул нос меж колышков оградки, заблеял, прося молока.

Дрожащими от внезапной слабости руками Дарьян надрал соломы из стожка в углу, сделал свою лежанку пышнее и мягче. Любопытный козлёнок наблюдал, как вместо того, чтобы покормить, странный чужак справил малую нужду в их закут, а потом зарылся в середину тёплой соломенной кучи и скоро засопел.

Дед Звеняга растолкал к полудню. Опять принёс отвары, да ещё – что сильно обрадовало – дымящую паром похлёбку с глянцем жирного мясного навара, а к ней – большую ржаную краюху с ноздрястым мякишем, пуховым и кисловатым.

Пока Дарьян ел, дед бубнил, не переставая.

– Вот она – молодость, вчера валялся, стонал, а сейчас сидишь бодрый, свежий, как репка после дождичка, да хлёбово лопаешь. – Старик с любовью расставлял на земле различной формы бутыли из мутного стекла, наполненные жёлто-коричневыми и зеленоватыми жижами, глиняные горшочки с мазями, раскладывал на подложенной для этого дела соломе прокипячённые длинные тряпицы. – Ты чего такую грязь надел, озяб, что ли?