Чтение онлайн

– Я знал, я знал! – смеется он.

И я лечу…

…Отстегивает тряпочный ремень, помогает выбраться из вертлявого креслица.

– Кружится голова? Ты бледная.

У меня нет сил разомкнуть рот. Не хочу выдохнуть со словами драгоценный холод восторга. Мы молчим, идем тихонько к колесу обозрения, днем очереди к нему нет, усаживаемся в поравнявшуюся с нами кабинку, друг напротив друга для равновесия. Наша кабинка желтая.

«Лучше, чем красная, как комбайны „Дон“, – думаю я, – лучше, чем зеленая, как заборы и калитки, и лучше, чем синяя, как панели в больничном коридоре».

– О чем ты думаешь? – задает он «наш» вопрос.

– О цветах.

– Хочешь цветов? Я куплю тебе. Какие тебе нравятся?

– Я не хочу цветов. Мне нравятся только белые гиацинты и сирень, но сейчас июль. В июле здесь нет цветов, кроме роз, георгинов и гладиолусов.

– А в Воркуте нет таких цветов, – задумчиво произносит Олег и без паузы: – Я очень люблю свою маму.

Я вздрагиваю. Он не смотрит на меня. Отворачиваюсь тоже. Мы поднялись уже выше деревьев. Люди внизу маленькие, дорожки чистенькие, клумбы ровные.

«Там внизу все хорошо устроено, если смотреть сверху и не жить там», – думается мне вдруг.

– А я уезжаю завтра, – тихо произносит Олег и улыбается.

– Куда? – туплю я.

– Домой. В Воркуту.

– Туда долго ехать?

– Несколько дней на поезде.

– Ты не боишься ехать один?

– Хочешь поехать со мной?

Я вдруг краснею. Нет, я не хочу поехать с ним. Не хочу, потому что давно завела привычку не давать себе хотеть ничего. Просто не хотеть. Потому что так легче. Так меньше бессмысленности. Так меньше боли.

– Я пошутил, ну что ты, я же понимаю, что мы – дети.

Я не умею улыбаться. Смеяться умею, плакать – о, плакать, еще бы! – тоже. Улыбаться – нет. Мне плохо даются промежуточные состояния. Поэтому просто смотрю на Олега.

– У тебя самые красивые глаза на свете. Помнишь, я тебе говорил?

– Нет, – вру я.

– Я тихо говорил, ты не услышала просто.

И тут я улыбаюсь. Еще не ртом – этому научусь гораздо, гораздо позже, – но глазами улыбаюсь.

А, ты слышала! Слышала! – смеется Олег. – Поможешь мне выбрать подарок для мамы? Я хочу привезти ей что-нибудь отсюда.

– Да.

Уже на автодроме, в первый раз сидя в маленькой неудобной машинке, я замечаю у бортика Таню, Галю и Наташу. Они смотрят куда-то мне за спину, и у них почему-то одинаковые лица. То есть у них одна на троих мысль, от этой мысли у них сделались одинаковые лица, и мысль эта о том, что у меня за спиной. Оглядываюсь и вижу руку Олега, вытянутую вдоль спинки сиденья. Рука не касается моей спины. Но со стороны выглядит так, будто он меня обнял.

Мне делается вдруг стыдно и скучно одновременно.

«Как хорошо, – думаю я, – как хорошо, что они ничего не знали раньше. А теперь уже не страшно – Олег уезжает».

Все машинки останавливаются разом – время вышло. Мы идем к выходу. Девочки у бортика стараются не смотреть на нас.

– Ну что, идем в магазин? – спрашивает меня Олег, помахав «пока» Тане-Гале-Наташе.

– А что твоя мама любит?

– Красивое.

– А какая она, твоя мама? Ты похож на нее?

– Красивая. Мама очень красивая. Я похож на нее, так говорят, но я совсем даже не красивый.

Я останавливаюсь и смотрю с изумлением: если он не красивый, то кто тогда?! Олег смеется и тянет меня за руку: «Идем!»

Красивой далекой маме покупаются польские духи «Быть может» – нам повезло просто, их как раз «выбросили» в продажу в маленьком магазинчике «Галантерея – Парфюмерия». Ну и, конечно, покупаем самый «донской» сувенир – керамическую фигурку старика в синих шароварах, красной косоворотке, черных чунях. «Дед Щукарь» – написано на коробочке.

К «деду» в комплекте прилагаются крохотные белые «сигаретки». Их можно вставлять в маленькое отверстие под «усами» фигурки и поджигать. Белая палочка тоненько дымится, и «дед» выглядит вполне себе по-щукарски – мультяшная такая копия того самого Щукаря из фильма «Поднятая целина».

Я успеваю домой к маминому уходу на работу. Олег идет собирать вещи. Поезд уже завтра.

Переодеваюсь в домашние шорты и футболку. Делаю бутерброд с маслом и сахаром, усаживаюсь с книжкой, но не читается.

«Почему у тебя нет такого платья?» – пружинит в голове Олегов вопрос, заданный полчаса назад.

…Мы уже почти подходили к калитке, и он рассказывал, как ему нравятся на девочках нарядные светлые платья, рукав «крылышко», расклешенная юбка и пояс, что завязывается сзади в пышный бант.

«Почему у тебя нет такого платья?» – спросил принц-пришелец.

Я не ответила. Сказала «пока» и зашла в калитку.

«Почему у тебя нет такого платья?»

«У меня будет такое платье, – решаю я, – на следующее лето. Он приедет и увидит».

Он больше не приехал, потому что его бабушка умерла следующей весной. А этот дом мы продали и купили две квартиры: в одной поселился папа, а в другой – мы с мамой.

Нет, мы с Олегом не переписывались.

Я даже не прощаюсь с ним ни вечером, ни утром, потому что папа особенно буянит в тот вечер, орет надрывно и матерно, и мне стыдно, что соседям слышно все, я плачу так, что к утру от глаз остаются только припухшие щелки.

«У тебя самые лучшие глаза на свете. Помнишь, я тебе говорил?»

Смотрю на себя в зеркало.

«Забудь. Нельзя с таким лицом показываться никому», – говорю себе и запираюсь дома.

«Почему у тебя нет такого платья?» – последнее, что Олег сказал мне.

«Пока», – последнее, что сказала ему я.

Я не ношу платьев и сейчас. Не принцесса я, нет, ибо их есть царствие воздушное шифонов и шелков. И заезжий принц из детства вычислил мою не-голубую кровь не по горошине – по платью.

Я – просто сидящая у стены девочка, с пальцами, вплетенными в книжные строчки. И если положить голову мне на плечо, то можно услышать шепот букв, не заглушаемый шорохом кружев и лент.