Чтение онлайн

Это был странный ужин: каждый делал вид, что все идет своим чередом, и старался выкинуть мальчика из головы. Пару раз я вставала из-за стола — якобы сходить послушать, что происходит за дверью, но из комнаты, неожиданно превратившейся в тюремную камеру, не доносилось ни звука, и я возвращалась на кухню. Когда из-за стола поднимались мой сын, невестка или внуки, я провожала их долгим взглядом, зная, что они идут проведать пленного. Однако для беспокойства не было причин, и эти наши вылазки, которые продолжались до конца ужина, оказались напрасными. Мальчик, наверное, смертельно устал и сразу заснул, вот и мы можем спокойно ложиться в кровать, хлопоты начнутся завтра.

Не знаю, как остальные, но я места себе не находила, и на душе у меня было тревожно. В ту ночь я погасила свет гораздо позже обычного и, лежа под одеялом, все ворочалась, прислушивалась, готовая выскочить из постели при малейшем шорохе. Но сон накатывал тяжелыми, властными волнами и под конец сморил меня, мысли улетучились, расплылся в тумане и наш пленный.

Быть может, я проспала час, а может, всего несколько минут, когда в мой сон стали потихоньку проникать звуки, похожие на далекие отголоски музыки. Вскоре я поняла, что музыка мне не снится, и, встрепенувшись, села в кровати. Немного погодя, когда мне удалось стряхнуть с себя остатки сна, я поняла наконец, что происходит, накинула халат и бегом бросилась к лестнице, ведущей на первый этаж.

Теперь я даже узнала произведение, звучала одна из вещей Скрябина — довольно долгое время она была среди любимых пьес старшего сына, а мне всегда казалась невыносимой. Знаете, ведь у каждого свой вкус: музыка нравится мне, только если можно напевать ее себе под нос, развешивая белье, а еще лучше сплясать под нее на праздник с друзьями. По крайней мере, так я думала раньше, пока не началась война. Однако в ту ночь, спускаясь по лестнице, я вдруг ощутила удивительное, необъяснимое сродство между своими самыми сокровенными чувствами и музыкой, доносившейся снизу, как будто ушло безвозвратно время вальсов, полек, незатейливых народных песен, которые сын часто играл, чтобы сделать мне приятное. Но мои мысли занимала не столько музыка, сколько юноша: как только у него хватило смелости прикоснуться к инструменту? — и я боялась за него, за его жизнь, и молила Бога, чтобы никто из домашних не проснулся, как я, от звуков фортепьяно.

Свернув в коридор, который вел к комнате нашего пленного, я заметила, что дверь распахнута. Пораженная этим, я прибавила шагу, но еще больше меня поразила картина, которую я увидела с порога комнаты: две фигуры, обе в профиль, и разглядеть можно каждую черточку, несмотря на полумрак, едва рассеиваемый тусклым светом лампы. Мальчик — «паршивый серб» — сидел за фортепьяно и играл, не отрывая глаз от клавиш и, казалось, совсем не обращая внимания на то, что дверь открыта настежь. Рядом (я долго всматривалась, прежде чем убедиться в реальности происходящего) был мой младший сын. Он сидел на скамье позади мальчика, вытянув уцелевшую ногу, костыль стоял у стены. На столике, словно позабытый всеми, чернел пистолет.

Вдруг в коридоре послышался шорох; обернувшись, я увидела невестку, дети шли за ней. Я приложила палец к губам, а как только они приблизились, загородила руками проход; что бы ни означала сцена, свидетелями которой мы стали, сердце подсказываю мне: никто, в том числе и я сама, не должен входить в комнату и вмешиваться.

И вот мы остались в коридоре, укутанные темнотой. Приглядевшись, я заметила, что мой сын бледен как полотно, и даже не просто бледный, а совсем белый, белее мела, а лицо, затылок, пальцы, которые вцепились в край скамьи, — все его тело напряглось, окаменело, обратилось в слух, сосредоточившись на музыке, которая словно причиняла ему боль. Иногда, во время некоторых пассажей, сквозь это оцепенение волной окатывал озноб, сын слегка вздрагивал, — те пассажи я и сама помнила особенно хорошо, ведь его брат отшлифовывал их, повторяя тысячу раз. Стоило закрыть глаза, и мне начинаю казаться, что это он сидит за фортепьяно, настолько игра того чужого мальчика напоминала его игру. И разумеется, мой младший сын чувствовал то же самое, хотя и не закрывал глаза, наоборот, он пристально смотрел на музыканта, склонившегося над клавиатурой.

Внезапно он потянулся рукой к костылю, схватил его и рывком встал, будто торопился. Я снова испугалась за мальчика, который продолжал играть, позабыв обо всем; деревянный пол застонал под костылем, сын направился к фортепьяно. Я чуть было не закричала, когда он подошел к мальчику и положил руку ему на плечо. Обрушилась тишина. Мальчик оторвал пальцы от клавиш и обернулся, сын знаком дал ему понять — и этот его жест, которому он, вероятно, научился в армии, предполагал безусловное подчинение, — что нужно выйти вместе с ним. Мальчик послушно пошел, так же послушно и безропотно, как выполнил приказ двух стариков, когда они скомандовали ему идти к нам в дом, с тем же покорным видом ягненка, которого ведут на заклание. Он направился к двери, сын следом за ним, а мы, перепуганные до смерти, попятились в соседнюю комнату, чтобы освободить дорогу.

Когда они дошли до конца коридора, я на цыпочках стала красться за ними — во что бы то ни стало я хотела знать развязку, какой бы страшной она ни оказалась. Все произошло так быстро, что я даже не успела проследить, забрал ли мой сын со стола пистолет; однако скоро мне собственными глазами предстояло увидеть, чем закончится эта история. Итак, я бесшумно ступала по коридору, стараясь, чтобы они меня не заметили, а невестка с внуками за мной — не знаю, может, они тоже хотели защитить мальчика или, что было более вероятно, пошли просто из любопытства. Тем временем мой сын вывел пленного в прихожую, его движения и жесты были по-прежнему резкими, по-солдатски грубоватыми: следовало опасаться худшего. Он отпер входную дверь, отодвинул, слегка накренившись всем телом, тяжелый засов, высунулся наружу и поглядел по сторонам. Мальчик стоял у порога и, похоже, терпеливо ждал дальнейших распоряжений. Стояла такая тишина, что я отчетливо слышала у себя за спиной прерывистое дыхание невестки и даже дыхание ребятишек, совсем легкое.

Сын долго вглядывался в темноту, потом обернулся, схватил мальчика за руку и рывком выволок его во двор. У меня и мысли не возникло, что тот мог сопротивляться и ему ничего не стоило справиться с инвалидом. Но он и не пробовал освободиться, а смирно шел туда, куда его тащили, — наверное, у сына и вправду был в кармане пистолет и он пригрозил мальчику, что выстрелит ему в спину при первой же попытке сбежать.

Как только они вышли, я со всех ног бросилась к двери. Я была готова кричать что есть мочи, умолять сына и даже, если понадобится, заслонить мальчика собственным телом. Словом, я ожидала чего угодно, кроме того, что случилось. Они стояли рядом, две тени, едва различимые на фоне ночной звездной черноты, и тишина вокруг чуть отступала от треска цикад, которые выводили свои монотонные напевы. Мы замерли на крыльце, с трудом переводя дыхание. Вдруг сын вытянул руку и указал куда-то вдаль, в поле, — смысл этого жеста был предельно ясен, однако мальчик поначалу опешил, он, похоже, ждал совсем другого. Лишь через некоторое время он набрался смелости и зашагал прочь. Выйдя на дорогу, он обернулся и посмотрел на своего конвоира — наверно, вот так, молча, хотел попрощаться с ним, — потом продолжил путь и вскоре исчез в темноте. Сын стоял посреди двора, опираясь на костыль, и весь дрожал, словно у него не было сил вернуться в дом.

Я почувствовала, как кто-то тянет меня за рукав, и увидела внучку, которая бегала тогда за пистолетом. «Почему дядя отпустил его?» — спросила она шепотом, и в голосе ее слышалось разочарование. «Тс-с, тише, — сказала я. — Пора укладываться в кроватку». Сын все еще стоял перед крыльцом, мы поспешили в дом и стали подниматься по лестнице, дети — вприпрыжку, как обычно, а невестка ступала медленно, уткнувшись мне в плечо и пряча мокрое от слез лицо.

Прости, дружище, что надоедаю тебе и пишу уже второй раз за сегодняшний день, но мне и в самом деле нужно высказаться — так, пожалуй, на душе станет хоть чуточку легче. В больнице сейчас все спят, один я не могу уснуть. Сна ни в одном глазу, и это мучительно, особенно когда вокруг забытье и покой; вот только соберусь с мыслями и постараюсь связно рассказать тебе о последних событиях.

О самоубийстве Розенталя я уже говорил. Пришли санитары и отнесли его сперва ко мне в приемную, а потом, удостоверившись, что ничего уже сделать нельзя, в прохладную комнату, расположенную в самом дальнем конце здания (вероятно, ты помнишь ее), которая как раз предназначена для этого. Мы постарались, чтобы никто не видел этих перемещений, и действовали почти тайком, ведь пациенты не должны ни о чем догадаться. Смерть Розенталя и вправду осталась незамеченной — для всех, кроме Немого Пианиста; его товарищи по несчастью целиком погружены в собственную болезнь и слишком рассеянны, чтобы закрытая дверь или пустующее место в столовой возбудили в них подозрения.

Он не оставил ровным счетом ничего, ни записки, которая объяснила бы причины его поступка (хотя в общем-то объяснения тут излишни, и на его месте я бы тоже предпочел тихо уйти из жизни), ни даже завещания или распоряжений насчет похорон. У Розенталя не было близких родственников; родителей и обеих сестер вместе с миллионами таких же, как они, поглотила жуткая бездна, а он, преследуемый воспоминаниями, не нашел в себе храбрости создать семью. Я позвонил кузену, чье имя Розенталь, заполняя формуляр, указал в графе «в случае необходимости обратиться к…», и других действий пока не предпринимал, оставив все как есть; мертвое тело лежит в пустой холодной комнате, предусмотрительно запертой на ключ, — вскоре туда должны явиться следователь и судебно-медицинский эксперт; к личным вещам Розенталя никто не прикасался, они по-прежнему в его комнате. Вещей всего ничего: одежда, белье, туалетные принадлежности, а главное — книги, которые, по-видимому, спасали его в ночной бессоннице. Сколько я ни искал, так и не нашел ни фотографий, ни предметов, хранящих память о его прошлом. Во вторник передам все кузену — он предупредил, что приедет на поезде в полдень; Розенталь будет похоронен на маленьком еврейском кладбище в соседнем городке, семейной могилы ведь нет.