Чтение онлайн

Речь Гущина подхлестнула Дроботова. С решительным лицом он пробрался между тесно сдвинутыми скамейками к сцене.

— Форма не может быть без содержания, — быстро и пронзительно заговорил инженер, — а у нас форма руководства носит явно не наш, не социалистический стиль. Начат поход против практиков и инженеров.

Павел Иванович Буревой сделал нетерпеливое движение, словно порываясь что-то сказать, но Дроботов, все больше распаляясь, продолжал:

— Нас, инженеров, экзаменуют, как мальчишек, принижают достоинство. То же произошло и с Кравцовым.

Бартенев по-прежнему сидел прямо, скрестив на груди руки и глядя перед собой. Когда Дроботов кончил, снова раздались голоса, предлагавшие закончить прения. Лотников протянул подготовленный проект решения, и Костровой пришлось зачитать его вслух: после длительного вступления следовал короткий пункт:

Лотников спросил, обращаясь в зал:

— У кого есть вопросы, предложения?

Вопросов и предложений ни у кого не оказалось. Люди стали расходиться. На этот раз первым вышел из зала Бартенев.

На улице мягкие сумерки июльского вечера окрашивали длинные заводские корпуса в причудливый бледно-алый цвет. В немом оцепенении стояли у дороги деревья, прикрытые густым слоем серой пыли. Спокойный безветренный вечер и душевное смятение. Почему промолчал Бартенев? Почему удержалась от выступления она сама?

…Если переключить мысль на настоящее, легче понять прошлое. Как-то Аленка вернулась из института взволнованная, возбужденная и, бросив на стол портфель, заговорила:

— Мы сегодня, знаешь, какой бой выдержали? Классный.

— Какой бой?

— Бой за лозунг. Нам сказали, что смотр наглядной агитации, что в каждой аудитории должен висеть лозунг. Хорошо. Пусть лозунг, но такой, чтоб за душу хватал. Стали думать, спорить.

— Придумали?

— Ну, конечно! Знаешь какой?

Аленка остановилась посреди комнаты и не сказала, а выдохнула:

— Через невозможное — вперед! Законный!

— Хороший.

— Ну, вот. Приходит факультетский дубина…

— Почему дубина?

— А ты послушай. Приходит и заявляет: «Надо снять лозунг. У нас в стране нет ничего невозможного». Мы вначале задохнулись от гнева.

— А потом?

— Сказали, что он мыслит старыми привычными формулами.

Да, это стремление загонять жизнь в готовые формулы идет от Лотниковых. Для Аленки — это уже типы, уходящие в прошлое. А в те годы они были почти непререкаемы. Тогда на собрании она, Кострова, не смогла вырваться к трибуне и криком души разорвать гнетущую, напряженную тишину зала. Хотела и не смогла. Не хватило мужества? Может быть. До боли сжав губы, молчал Бартенев.

После собрания за воротами завода она увидела его широко и быстро шагавшего по площади. Ветер раздувал полы распахнутого пальто, и она поняла, что спокойствие далось Бартеневу не просто. Та сила, которая держала его в тисках на собрании, просила выхода, и он гасил ее стремительной ходьбой…

В конце августа установились жаркие дни. Солнце раскаленное, как слиток, недвижно повисло над головой. Казалось, весь город стал огромной плавильной печью, где сплавлялись друг с другом металл, земля, камни. Работать в цехах было трудно. К спинам прилипали мокрые рубахи, соленая вода просачивалась за расстегнутый ворот.

Завком профсоюза в воскресные дни организовал массовые выезды рабочих за город, на озеро Светлое, раскинувшееся у зыбкой цепи Уральских гор.

Однажды Кострова, прихватив с собой Машу, тоже выехала со всеми. Маша очень огорчалась, что не смог поехать Кирилл. В этот день он подменял кого-то не на своей, а на другой печи. Сам напросился на подмену, объясняя, что у каждой печи своя жизнь, и он, Кирилл, как член технологической группы, должен не только знать ее, но и в какой-то степени влиять на нее. Он готов был работать круглые сутки, чтоб убедиться, что печи могут давать не шесть, а семь выпусков чугуна. Вечерами просиживал в технической библиотеке, твердо решив с осени поступить в техникум.

А Маше хотелось, чтоб их любовь хоть раз вырвалась из дыма и железа в царство природы, где и дышится легко, и любится весело. Всю дорогу она была грустной, задумчивой, и Вера Михайловна напрасно надеялась ее развеселить.

Они не стали разбивать палатку, а расположились на берегу в тени высоких деревьев. Озеро, окруженное горами, блестело, как дно хрустальной чаши. На воде скрипели уключины, и с лодок доносились песни, смех.

Листья на деревьях никли, как заморенные. Но все-таки эти деревья были настоящие, а не те, ржавые, что пылились у цеха. На выжженных косогорах было больше желтых камней, чем степного ковыля, но земля здесь все равно пахла цветами.

Если б был Кирилл… Маша вытянулась на траве и, заложив руки за голову, стала смотреть в небо. Рядом сидела Кострова, обхватив колени руками, и раскачивалась в такт ударявшим о берег волнам. «Тоже одна», — подумала Маша. Сбивчиво, каким-то не своим голосом она заговорила:

— Заели Кирилла печи. Лучше вернуться ему к отцу в деревню. Работал бы трактористом.

При слове «ему» она запнулась, не зная, как выразиться, чтоб Кострова поняла, что и она, конечно, уедет с Кириллом.

— Дояркой будешь? — с легкой усмешкой спросила Кострова, вглядываясь в лицо Маши.

Не дождавшись ответа, Вера Михайловна выпрямилась, оперлась на руку и сказала с укором:

— Как ты могла подумать, что Кирилла можно оторвать от печей? Печи — призвание Кирилла.

Маша закрыла лицо руками, лежала не двигаясь.

— Порой женская сила, как шелковая нитка, крепче каната держит, — мягко продолжала. Кострова. — Только не надо живого человека канатом к себе привязывать. Ему надо дышать, разминать мускулы, оставаться тем, кто он есть.

Кострова положила на плечо Маши руку и посмотрела на нее с ласковой улыбкой:

— Ты не понимаешь своего счастья, но оно все равно с тобой.

С озера доносились обрывки разговора, девичьего смеха. Вдруг на небо набежало темное облачко, и закапал дождь. Сначала он шел медленно, словно из капельницы падали с высоты капли и расходились по воде кружочками. Но вот в горах ударил гром, и вода в озере потемнела, как вспененная сталь. Дождь пошел быстрее, гуще, и вскоре серая кисея повисла над водой и скрыла противоположный берег, будто озеро переполнилось и разлилось без края.