Чтение онлайн

Учитывая зрелость, проявленную рудногорцами в войну, правительство спустило повышенный план заводу: а он не тянул. Но директор, судя по всему, не сдавался, он готов был одолеть большее.

— Только не расслаблять мускулы, — говорил он, дымя папиросой. — Другие думают: кончилась война, можно передохнуть. Нет, завод не может сбиваться со строевого шага, а главное — не может стоять на месте.

Бартенев заметил, что для Лобова завод был таким же близким и домашним, как дети и жена. О каждом цехе он говорил с тем же мягким выражением на лице, с каким обращался к сидевшей с ним рядом Ольге Васильевне. По всему было видно: о заводе в этой семье говорили часто и подробно, как в других семьях говорят о новых покупках, деньгах, молоке.

Ольга Васильевна старалась и за беседой быть полезной мужу. Это чувствовалось в том, как она, переставляя на столе посуду, прислушивалась к разговору, спешила на выручку, когда муж не сразу находил подходящее слово и, запинаясь, повторял: «Ну вот, ну вот как его…» — и Ольга Васильевна роняла фразу, как мостик перекидывала.

— Замечаю, — говорил Лобов Бартеневу, — в доменном цехе не хватает вот этого, как его…

— Тонус понижен, — тихо отозвалась Ольга Васильевна.

— Вот именно, именно, — оживился он. — Плана нет, заработка нет.

Бартенев представил то, что видел днем в цехе, и заметил:

— По-моему, там интерес к технике понижен.

Лобов, как и утром в кабинете, с любопытством посмотрел в лицо Бартенева.

— Техника, конечно, не маловажный стимул, но дух наступления зависит и от командира. Когда дух наступательный, тогда и обороты другие. — Недовольно хмуря лохматые брови, директор заговорил о Лешеве, бывшем начальнике цеха:

— Бывает в шахматной игре: стараешься поставить под удар пешку, чтоб уберечь ферзя. Начальник цеха тоже вот фигура главная. Берегли его, как ведущего инженера, заместителей снимали. Но пришлось отказаться. С таким ферзем мы проигрывали план. Для него существовал один стимул — личное благополучие, личное спокойствие.

Бартенев слушал молча, ему не хотелось перебивать директора. Ольга Васильевна незаметно кивнула мужу. Ее взгляд говорил: «Не слишком ли много о заводе?» Ей показалось, что гость заскучал.

Лобов понял жену и переменил разговор. Он вспомнил давнего однокурсника по институту, работающего в Лубянске, и заговорил о нем.

Ольга Васильевна, участливо взглядывая на гостя, спросила:

— Вашей жене, верно, трудно было решиться на переезд?

— За нее это решили другие, — усмехнулся Бартенев.

Женщина, вздыхая, покачала головой:

— Да, нас, жен, в таких случаях никогда не спрашивают.

— Вы же обозники, интендантская служба, — дразня жену, рассмеялся Лобов.

— Спасибо, что напомнил. — Она поднялась со стула и обратилась к Бартеневу:

— Устали вы с дороги? Не отдыхали сегодня? Мне так кажется… Я приготовлю вам постель.

Бартенев стал отказываться, но Лобовы настойчиво уговаривали его остаться, и после некоторого колебания он уступил. В комнате опять появился Виктор, на этот раз с шахматной доской в руках. Лобову пришлось сдержать слово и сесть за шахматы. Ольга Васильевна быстро освободила от посуды место на столе. Лобов принес из соседней комнаты свежие газеты и передал их Бартеневу, а сам подсел к сыну, проговорив:

— В шахматной игре, как в разговоре, важно хорошо начать.

С газетами в руках Бартенев перешел на диван, на котором была уже постлана постель, и углубился в чтение. «Клич героического Ленинграда», — прочел он заголовок передовицы центральной газеты. Ленинградцы предлагали начать борьбу за перевыполнение послевоенной пятилетки в четыре года. Борьба уже началась. Она дошла и до Урала.

Три года, отделявшие людей от войны, не смогли еще стереть с газетных полос военные термины и сравнения: «Героический Ленинград», «Уральский Кировский». Бартеневу вспомнилось выражение Лобова: «не сбивайся со строевого шага…» Газеты сообщали:

В газетах только мало сказано о человеческих трудностях. Бартенев закрыл глаза, и в темноте поплыли грязная столовая, в которой он обедал сегодня, сталевар с краюхой хлеба под мышкой, угрюмые лица горновых и их прожженные, заношенные до дыр спецовки, пропитанные потом. «Министр прав, — подумал он. — Надо начинать со столовой. Что-то сделать для людей.

Они устали. А сбиваться со строевого шага действительно нельзя.

Еще на многих южных заводах между железнодорожными шпалами растет крапива, в стропилах цехов живут голуби. А на западе, судя по газетам, без перемен». Бартенев перевернул страницу, пробежал заголовки: «Боевые операции голландских войск на Суматре», «К деятельности американской разведки в Берлине». Мысли Бартенева неожиданно прервал резкий голос Виктора:

— Папа, ты опять хочешь свести вничью. Мне не нужно скидок!

— Ничья — это равенство сильных, чего ты сердишься? — нарочито серьезно обратился к сыну Лобов, встретясь взглядом с Бартеневым.

Заалевшее лицо юноши нахмурилось, но он преодолел смущение и с прежней твердостью в голосе повторил:

— Все равно. Я решительно возражаю.

В мальчике сказывался мужчина. Вероятно, Лобов почувствовал это и молча переменил ход. Партию они все-таки свели вничью и, пожелав спокойной ночи Бартеневу, стали расходиться.

Ночью Бартенев долго не мог уснуть. Мысли дробились, уводили его далеко, в Лубянск. Лица жены, дочери и восьмилетнего сына неотступно стояли перед ним. Даже голос Лобова, глухо доносившийся из-за стены, не мог вернуть его к Рудногорску..

Феня Алексеевна гордилась, что работает в ведущем цехе завода. Конечно, быть секретарем начальника — не главная должность среди доменщиков, но и здесь нужно проявлять достоинство, ходить не спеша, отвечать односложно и при этом оставаться женщиной. Даже в трудные годы войны она ухитрялась при своем невеликом заработке часто обновлять наряды. Терпеливо перешивала платья, пришивала к ним яркие воротнички, оборки. Это помогало — Феня Алексеевна казалась значительно моложе своих тридцати двух лет. Она особенно тщательно стала следить за собой с тех пор, как пришел приказ о назначении нового начальника. Правда, ей не переставал вспоминаться прежний — Лешев, с которым проработала семь лет. Веселый, словоохотливый, бывший начальник цеха понимал толк в женском кокетстве и умел быть галантным. Он разрешал ей свободно пользоваться машиной, обедал вместе с ней, возил в театр со своей семьей по контрамаркам. От его имени она звонила в ОРС и просила, чтоб оставили «Леониду Карповичу обязательно», а потом ехала на машине и получала продукты, которых недоставало в магазинах. Разумеется, и на себя брала долю. Довольный своей секретаршей Лешев, воздев кверху руки, патетически восклицал:

— Феня Алексеевна, государство — это вы!

Она по-своему понимала смысл его слов и проявляла еще большую осведомленность во всем. И вдруг Лешева не стало. Феня Алексеевна долго ходила потерянная, чувствуя вокруг пустоту. В последние дни она заметно оживилась. Пышно взбив прическу, подкрасив губы, каждое утро готовилась к встрече с новым начальником. В жестах и тоне ее сквозило прежнее превосходство над всеми. Она, секретарь, первая получит и прочтет приказы Бартенева, подаст ему скопившиеся для подписи бумаги, в которых он, безусловно, не сразу разберется и обратится к ней за разъяснением. От нее получит Бартенев точную информацию о каждом.