Ненасытные
Шрифт:
А Никита уже летел к стремянке, прислоненной к кладовке, подтащил к люку, развел ноги. Ксюша карабкалась, испуганно стреляя глазами. Скинула скобу с навесного замка – ее не запирали на ключ, отбросила крышку люка. И уже мелькали ее проворные ножки, перелетая на крышу.
– Не светись там, ляг и застынь, – буркнул он. Прислушался, прежде чем запрыгнуть на стремянку. Вроде тихо. Впрочем, показалось. Тягостно поскрипывая, приоткрылась дверь с улицы. Сейчас полезут – еще мгновение, и коридор наполнится решительным топотом. Лучше бы уж «лица детской национальности» бегали… Он не стал дожидаться, пока разразится гроза, взлетел на стремянку и спустя мгновение выбрался на крышу. Сунулся обратно в люк, свесился на полкорпуса, прохрипел:
– Ложись на мои ноги, не дай мне уйти… – потянулся вниз, едва не вывернув руку из сустава.
Получилось! Он зацепился пальцами за верхнюю кромку стремянки, поволок ее вверх, а когда немного поднял, вцепился в нее обеими руками, начал вытягивать на поверхность крыши, словно ведро из колодца. В этот миг и разразилось светопреставление. Оглушительный треск – ОМОН без увертюр и преамбул «двойным» ударом вышиб дверь, и крепкие парни ворвались в квартиру. Вид исчезающей стремянки их чем-то не устроил – они заорали вразнобой. Кто-то подпрыгнул, но не достал. Никита вытащил лестницу на крышу, повалился на спину, она придавила его своей тяжестью. Он рычал, выпутывался, выплевывал неприличные слова, а Ксюша больше мешалась, чем помогала. Орали теперь не только в квартире, но и снаружи – под покатым скатом крыши. Никита насилу избавился от прилипчивых объятий стремянки, отшвырнул ее от себя. Лестница запрыгала по ломаному шиферу, сверзилась вниз – как раз туда, где кричали люди. Кому-то перепало – разгневанный вопль сменился криком боли. Развалился стул – боец с избыточной массой собирался дотянуться до люка. Матерщина висела в комнате. Но особо тупыми они не были. Боец сцепил руки в замок, присел, а товарищ, относительно легкий и проворный, запрыгнул на сцепленные ладони, оттолкнулся, подлетел, хватаясь за края створа. Но не успел продемонстрировать свою цирковую проворность – Никита треснул по руке рукояткой пистолета. Мелькнули злые глаза под «балаклавой», боец взревел, повалился обратно, оседлав товарища. Такого унижения омоновцы стерпеть не могли. Приказ взять преступников живыми, видимо, не обладал категоричностью и допускал творческое толкование – они открыли ураганный огонь по потолку. Сыпалась известка, валились на головы бойцам пласты штукатурки. Ксюша тормозила, а Никиту охватил панический ужас – за единственную в его жизни дурочку. Он повалился спиной на битый шифер, поволок ее на себя. Но ничего ужасного не произошло. Дом был старый, но потолочными перекрытиями мог похвастаться – мощные просмоленные бревна, способные поглотить огромное количество свинца. Наглотавшись пыли и объевшись штукатурки, омоновцы прекратили огонь. Но ругаться продолжали так, что дрожали стены. Где-то пронзительно визжала женщина, плакал ребенок. В Никиту уперлись потрясающе красивые глаза.
– Что это было, дорогой? – взволнованно шептала Ксюша. – Ты закрыл меня собой?
– Ты находишь это странным? – Он стряхнул ее с себя. – Хватит валяться, дорогая, не навалялась еще? Ползи. Представь, что вон за той скалой нас ждет жизнь, полная радости и духовного просветления…
– Господи, я скачусь и разобьюсь, будет тогда просветление, – ворчала девушка, передвигаясь по-пластунски по наклонной крыше. – Господи, я сейчас точно скачусь и разобьюсь… – Ее, похоже, заклинило.
Они ползли, хватаясь за ободранный конек – скаты кровли имели угрожающий наклон. Приходилось выкладываться, ныли суставы. «Свет в конце тоннеля» приближался очень медленно. Здание не вплотную подступало к скале – между дощатой стеной барака и бесформенной каменной глыбой имелось расстояние порядка полутора метров. У жильцов, чья квартира была внизу, очевидно, открывался из окна «восхитительный» вид. Нетерпение подгоняло – еще немного, и омоновцы выберутся на крышу – не такая уж хитрая наука! И те, что были снаружи, на месте не сидели. Чтобы узреть добычу, ползущую по скату, они должны были отбежать от дома. Чем они и занимались под истошные вопли «дамы в берете», поносящей мужчин, которым ни одно дело нельзя доверить.
– Поднажми… – рычал Никита. – Еще немного… Все, достаточно, Ксюша. – Он схватил подругу за ногу, что-то она разогналась. – А теперь внимательно меня слушай. Не смотри ни вниз, ни вперед. Прыгать с положения лежа трудно, но мы не боимся трудностей. Поднимешься в последний момент, уяснила? Хорошенько оттолкнись. До скалы полтора метра, если правильно прыгнешь, ты приземлишься на метровый выступ, за ним – щель, в которую можно протиснуться. Уходи, не оглядываясь, я за тобой. Давай…
– В небо бы не улететь… – прохрипела Ксюша, пристраивая пятку на его плечо, чтобы лучше оттолкнуться. – Никитушка, ты уж не задерживайся, ладно? Как я там без тебя буду?
– Не задержусь, – проворчал он, вывернув голову и приготовив пистолет. – Счастливого полета, родная. Крылья не подпали…
Омоновцы, находящиеся на улице, уже отбежали на расстояние и обнаружили людей на крыше. Стали беспорядочно стрелять. Из люка полезла черная маска, но у парня не было третьей руки, чтобы управлять автоматом. И девичья фигурка с тоскливым воем отделилась от крыши, пролетела, махая ногами, окаянные полтора метра и приземлилась на выступ. Пули промчались мимо, она уже катилась в полуметровый разлом, уводящий в глубь скального массива. Никита бегло выстрелил три раза – не на поражение, но черт, выпрыгивающий из табакерки, об этом не знал. Он уже корячился на коленях, уже вскидывал портативный пистолет-пулемет. Но, увидев ствол пистолета и язычки пламени, глухо вскричал, ушел в сторону. Конек оказался слишком узок – мелькнули ноги, и боец с негодующим воплем покатился вниз. Любоваться, как он пикирует с крыши, Никита не стал. Он подался вперед, уперся в сомнительный выступ, привстал на колено и оттолкнулся. Тело распрямилось, как пружина. Под лающие вопли, под отрывистую пальбу жилистое тело пронеслось по воздуху, шмякнулось на выступ. Заныли суставы. Пуля отскочила рикошетом от скалы, брызнули искры. А Никита уже протискивался в расщелину, испытывая несказанное облегчение. Пусть гонятся, уже не страшно. Он знает, как выбраться к дороге…
Машину тряхнуло, клацнули зубы – и не только у Никиты. Он натянул на себя пропахший рыбой мешок, промолчал. Но Ксюша, свернувшаяся рядом, молчать не могла. В последние полчаса, насыщенные приключениями и адреналином, она только и делала, что открывала рот.
– Мурзин… – простонала она, – ты что, дрова везешь? Неужели трудно объезжать эти ямы? Это же элементарно – руль влево, руль вправо…
Водитель отмолчался – не любил он отвечать на риторические вопросы. А здешние дороги, как и везде в стране, ушли недалеко от здешних мудрецов. Серый подержанный универсал выехал из города и неторопливо пылил по колдобистой дороге, идущей параллельно основной трассе. Вдоль обочин мелькали зеленеющие тополя и осины, их разбавляли заросли рябины, черемухи. Дорога петляла, проваливалась в низины, вздымалась на косогоры. Задние сиденья в салоне были сложены, в образовавшееся багажное пространство были набросаны мешки, в которых что-то подозрительно позвякивало, старые одеяла, рваная картофельная мешковина. Придумать что-то более оригинальное Мурзину, видимо, помешала нехватка воображения. Под всем этим благолепием скорчились два тела и испытывали пронзительные неудобства.
– Мурзин, почему мы еле тащимся? – стонала Ксюша. – Там всего одна педаль – нажми, и побежим быстрее…
– Знак «Опасный поворот», – лаконично ответил водитель.
– Так проскакивай его быстрее… О боже, Мурзин, почему твои мешки так воняют? Ты что, похоронить нас тут собрался с нашими тонкими обонятельными рецепторами?
Водитель ухмылялся, насилу сдерживал смех.
– Где мы, Мурзин? – жалобно ныла Ксюша. – Ты бы хоть говорил, где мы едем. Не посмотрим, так хоть послушаем. Ты же этот, как его… автохтон, знаешь все местные достопримечательности… Слушай, Мурзин, а ты сегодня не на работе?
– Ксюша, помолчи, – взмолился Никита. – И без тебя тошнит.
– Не могу я молчать… – Девушка выбралась из-под вороха мусора. – Я хочу говорить, говорить и уснуть в говорящем виде. Да, дорогой, это очень благородно, что ты закрыл меня собой. Считай, что оценила. Но то, что ты не дал мне помыться, очень тебя не красит, я тебя почти ненавижу… Я вся чешусь, обтекаю и сейчас, наверное, скончаюсь от всех этих неудобств.
– Я все слышу, – заметил Мурзин.
– Блин, – сказала Ксюша. – Мог бы и уши заткнуть. – Она насупилась, натянула на себя мешок и какое-то время молчала.
– Проезжаем мимо пихтового бора, – торжественно объявил Мурзин. – Эндемик полуострова – пихта грациозная. Живет двести лет. Даже в Чемдале она встречается только в двух местах на восточном побережье: в приустьевой части реки Сеченка и здесь. Не вздумайте высовываться: пихта как пихта. Дальше ничего интересного – сплошной кедровый стланик. Пять минут назад мы проехали мимо горнолыжной базы «Вершина», которую в прошлом году закрыли в связи с окончательной убыточностью. Аппетиты чиновников – непомерные, а денег на развитие туризма практически не выделяется. Гостиниц толком нет, дорог, туристической инфраструктуры – нет. Места живописные, отличные горы и вулканы, а туристов за год в Чемдал приезжает от силы тысяч десять – в основном экстремалы. А вот Аляску, которая тут неподалеку, посещает миллион туристов в год! А почему, спрашивается? Со спортом ситуация немного лучше – слева осталась лыжно-биатлонная трасса протяженностью четыре километра, там ежегодно в середине апреля проходят международные соревнования по биатлону на приз памяти Виталия Фатьянова – знаменитого тренера. Места здесь очень живописные. – Мурзин поцокал языком. – Куда там Швейцарии.
– Нет, я хочу в Швейцарию, – заартачилась Ксюша. – Там хорошо…
– Там хорошо, потому что нас там нет, – напомнил Никита.
– Твою-то мать! – в сердцах воскликнул Мурзин, прерывая наметившуюся дискуссию. – Ребята, прячьтесь, проверка на дороге!
Тревога явно была не учебной. Ксюша ойкнула, сделала бессмысленную мину и растворилась под ворохом нужных и ненужных вещей. Никита тоже погружался в «подполье», сжимая рукоятку пистолета. Неприятность досадная, но вполне ожидаемая. Дороги обложены, даже второстепенные, удивительно, что их не остановили раньше. Сомнительно, что это ОМОН, – заткнуть им все дыры местные власти не в состоянии. Обычные «патрульно-постовые» – можно размять натруженные кости, если что-то пойдет не так… Свалка мусора в багажнике смотрелась, конечно, дико. Мурзин остановил машину. Было слышно, как он о чем-то переговаривается с подошедшими людьми. Звуки извне под ворохом «камуфляжа» делались глухими, далекими. Никита затаил дыхание, навострил уши. Общались стороны довольно долго. Мурзин о чем-то спрашивал. Временами раздавались смешки. Потом захрустели мелкие камешки – участник оцепления обошел машину, посмотрел в заднее окно.
– А это что за хлам у вас, товарищ капитан?
– Мусор везу на дачу, лейтенант, – добродушно откликнулся Вадим. – Не в квартире же его хранить, жена уже всю плешь проела. Хочешь порыться? Сейчас открою.
– Нет уж, спасибо, – испугался проверяющий. – Сами ройтесь в своем мусоре. Глядишь, найдете какую-нибудь амфору. Счастливого пути, товарищ капитан. Вы уж будьте поосторожнее. Говорят, что преступники крайне опасны, мало ли что…
– Неужели на всех бросаются? – удивился Мурзин. – Я слышал, что у них узкая специализация.