Чтение онлайн

– Теперь,– с грустью сказал лекарь,– тебя повесят, дитя.

Она тихо фыркнула, не удержавшись.

– Неужто вам меня жаль, сударь?

– Нет. Не тебя. Труда своего жаль. Но староста хорошо заплатил. Пришлось лечить.

– А так бы не вылечили? – с интересом спросила Диз.

Доброе лицо обратилось к ней, мутные светлые глаза отечески блеснули в полумраке каземата.

– Девочка моя, найди я тебя тогда посреди дороги, бросил бы подыхать.

– Вы же лекарь! Как вы можете так говорить?! – деланно возмутилась Диз.

Лекарь встал, окинул ее ничего не выражающим взглядом.

– Скажу начальнику, что ты здорова,– сказал он.– То есть достаточно здорова, чтобы самостоятельно дойти до виселицы. Не думаю, что они будут тянуть. Давно ждут...

– Сколько?

Что-то в ее голосе вынудило его сменить тон. Словно он понял: она спрашивает не из праздного любопытства.

– Почти два месяца, девочка. Намаялись с твоей лихорадкой... Жди теперь, душу всласть отведут.

«Отведут,– подумала Диз, откидываясь на подушку и закрывая глаза.– Еще как отведут... Да не они».

Когда лекарь ушел, она с трудом встала, походила по холодному полу, меся босыми ногами гнилую солому, пытаясь восстановить кровообращение в застоявшихся мышцах. Повела плечами, сначала опасливо, потом увереннее. Больно, но терпимо. И, кажется, рука не потеряла ловкости. Первое время будет трудно... но она справится. И не с таким справлялась.

Диз стала наклоняться, сгибая и разгибая одеревеневшую от долгой неподвижности спину. Она как раз нагнулась, когда дверь отворилась и смутно знакомый голос, присвистнув, воскликнул:

– Эй, да ты ведь ничего, стерва! Может, толкнемся напоследок, а? Лекарь сказал, ты уж подъемная, чай, не загнешься. Так как?

Диз выпрямилась, обернулась, справедливо полагая, что говорящий примет бледность ее лица за признак слабости, а не гнева. Человек, которого она смутно помнила по редким просветлениям, посещавшим ее за последние недели непрекращающегося бреда, стоял в дверях, уперев руки в бока, и с кривой усмешкой смотрел на нее. Диз вдруг поняла, что из одежды на ней только бинт, и залилась краской.

– Дай! – процедила она, заметив, что мужик сжимает в руке какой-то бесформенный балахон, видимо, предназначавшийся ей в качестве одежды.

– Да не смущайся так, красавица,– ухмыльнулся тот.– Чай, насмотрелись на тебя уже.

– Так чего теперь-то вылупился? – зло бросила Диз.

– Ну, то ты как труп была... А сейчас – глянь, живая... ладная вроде даже... Ну, бери.– Он кинул ей власяницу из грубого полотна и наблюдал, как Диз с трудом натягивает ее на себя. Справившись с этим нелегким делом, она бросила на мужика пронзительный взгляд и тихо спросила:

– Ну? Чего смотришь?

Тот ухмыльнулся шире:

– Не, девка, голышом ты и вправду краше была.

– Вправду? – тихо повторила Диз.

Мужик запнулся, в его взгляде скользнуло удивление.

– Чего смотришь? – повторила Диз и села на постель.– Дверь прикрой...

Мужик моргнул.

– А чего ж ты оделась-то? – тупо переспросил он.

– Дурак,– беззлобно улыбнулась та.– Да чтобы ты меня раздел, разве не ясно?

Ему было ясно. Более чем ясно.

Жадные липкие руки обхватили исхудавшее жен– ское тело, шершавая ладонь поползла по бедру, задрав власяницу и царапая кожу, грубые обветренные губы впились в шею. Совсем не похоже на нежные прикосновения высокородных сыновей графа даль Кэлеби... Совсем не похоже...

Когда Диз вырвала из ножен на поясе мужика тесак и по рукоятку вонзила широкое лезвие в затылок его недавнего обладателя, тюремщик с тихим изумленным хрипом осел вперед, придавив ее тяжелым вонючим телом. Диз удержалась от искушения столкнуть с себя труп идиота, опрометчиво решившего, что раненая женщина, пусть и убийца, все же остается раненой женщиной, и осторожно, стараясь не шуметь, переместилась так, что тело само соскользнуло с нее, оставшись лежать поперек кровати. Встала, шатаясь от пьянящего запаха крови, ударившего в нос, и на миг застыла, увидев в углу своей тюрьмы девочку в синей тунике, призывно выставившую вперед раскрытые ладони.

– Не надо, Диз,– одними губами сказала она.– Два месяца. Два месяца, помнишь? Он давно в Вейнтгейме. Не трать времени понапрасну. У тебя его немного. Поняла?

– Да,– сказала Диз.

Она поняла.

Она убила многих в тот день. Столь многих ей приходилось убивать только на поле боя, и то не всякий раз. У дверей в камеру стояли двое солдат – она зарезала их двумя небрежными движениями мутно сверк– нувшего лезвия, воспользовавшись их оторопью. По дороге во двор ей встретились еще двое – их постигла та же участь. У ворот стоял начальник каземата, разговаривавший с лекарем – Диз даже знала о чем. Начальник умер сразу, рухнув на землю с перерезанным горлом, лекарь увернулся и закричал. Он кричал до– статочно долго и громко, прежде чем Диз догнала его и добила. Сбежались какие-то люди, в основном безоружные, некоторые – с топорами и вилами. Все они, умирая, смотрели на нее с изумлением. Если бы Диз могла видеть себя в тот миг, когда ее здоровая рука молниеносно и небрежно секла жизни потрясенных крестьян, она тоже была бы изумлена. Может быть, ей даже стало бы страшно.

Но она не могла видеть себя. Она шла через село, высокая, белая, худая, в рубище висельницы, с глубоко запавшими блеклыми глазами и сбитыми в колтун огненными волосами, убивая всех, кто вставал на ее пути, и думала только об одном: «Два месяца. Он там уже два месяца. Идти. Идти. Не так, как хотелось бы,– но идти. Потому что нет больше времени. Нет».

Диз прошла через деревню, ступила на постоялый двор, вызвав мгновенную вспышку паники. Прежде чем ужас перешел в ярость, она достигла конюшни, подошла к первому попавшемуся коню, не глядя полоснула мясистым от крови лезвием по спине замешкавшегося конюха и взлетела в седло. Через минуту Диз даль Кэлеби покинула деревню, в которой Дэмьен провел последние три года, покинула не оглядываясь, оставив за собой жутким шлейфом восемнадцать трупов, первым из которых была Клирис, вдова маляра Эрика, а последним – пятнадцатилетний Инбер из соседней деревеньки, всего неделю назад с превеликим трудом устроившийся конюхом в этот постоялый двор и страшно гордившийся новым назначением. Она так никогда и не узнала, что то кровавое утро черным пятном растеклось по летописи деревни и что память о ней сохранилась не как память о бездушной молодой дряни, которую буквоед-староста на всеобщую беду выходил, чтобы казнить за убийство,– а как о белом призраке смерти, который пришел из неведомых краев, промчался по селению стремительной кровавой чумой и улетел прочь на черном, как сажа, коне, должно быть, к другим обреченным, а может, обратно в преисподнюю.

Впрочем, последнее предположение было правдой.

Диз даль Кэлеби, очнувшись от долгого забытья, снова была жива и, пригнувшись к холке вороного коня и вжав в его гриву залитое слезами спокойное лицо, мчалась обратно в преисподнюю.

Вейнтгейм впивался в небо остроконечными шпилями серо-синих башен, холодно поблескивал золотистыми глазами сторожевых огней. Дэмьен никогда не бывал здесь. Он знал лишь, что это большой, темный и странный город, на три четверти занятый друидскими храмами и принадлежащими им территориями, а светское население в основном состоит из рабочих и купцов, так или иначе участвующих в добыче и сбыте обсидиана. Казалось, сам город был высечен из куска застывшей черной породы: кладка отливала мертвенной синевой, а тонкие зубцы крепостных стен казались ломкими и острыми, как стекло.

Дэмьен въехал в крепостные ворота Вейнтгейма в три часа пополудни, через шестнадцать дней после смерти Клирис. Когда он проходил стандартный въездной досмотр, пошел снег.

«Ранняя в этом году зима»,– подумал Дэмьен, пуская кобылу шагом по мелкой вейнтгеймской брусчатке. Здесь и мостовые, кажется, не такие, как везде,– темные, гладкие, каждый камень отполирован чуть ли не до блеска. Пока еще не скользко, но – почти. Оттого идешь и едешь с опаской. Может быть, поэтому все здесь ходят так тихо. Хотя у ворот отнюдь не людно: прохожих мало, торговцев нет вовсе – впрочем, вон на углу старая женщина в темном платке торгует свежими вафлями с подвесного лотка... День был ясным, светлым, несмотря на затянувшие небо облака – они были такими белыми, что казалось, будто солнце не спряталось за ними, а рассеялось в тягучей патоке, растеклось по всему небу, от края до края. И из этой ослепительной белесой лужи на скользкую мостовую редкими хлопьями падал снег.