Чтение онлайн

– Вы не ответили.

Улыбка Мариуса исчезла.

– Пройдя три инициации, ты уже можешь задавать вопросы,– холодно проговорил он,– но еще не можешь требовать ответов.

Дэмьен стоял и смотрел, как закрывается дверь. Потом отвернулся, взглянул вверх, на снежинки, падавшие со светло-серого неба. Не отрывая от них глаз, поднял капюшон своей рясы. Вздохнул, и облачко пара, вырвавшееся из его губ, растворилось в морозном воздухе.

Сначала он думал, что неделя – это не очень много. По крайней мере после месяца, проведенного на сухом пайке. Очень скоро он понял, что так думают все. И, как это часто бывает, все ошибаются. Впрочем, днем было еще сносно. Заметно похолодало к вечеру. Дэмьен наворачивал круги по колодцу несколько часов кряду, потом, почувствовав, что валится с ног, завернулся в друидскую рясу, ярко-желтый цвет которой создавал иллюзию тепла, и лег на голый, запорошенный снегом пол, поджав под себя ноги. Однако довольно быстро пришел к выводу, что так недолго отморозить причинные места, встал и прислонился спиной к ледяному камню, решив садиться на пол лишь в крайнем случае.

Ночью пошел снег. По-настоящему пошел – впервые за эту раннюю зиму. К утру дно колодца засыпало снегом. Дэмьен сгреб его руками в один угол. Пальцы посинели к окончанию этой процедуры, но он по крайней мере расчистил себе клочок твердой мерзлой земли. Напротив него теперь возвышался сугроб фута в три высотой. Дэмьен надеялся, что к следующему снегопаду он растает, и старался не думать о том, сколько ледяной воды образуется на его месте. Как и о том, что будет, если снег пойдет раньше.

Так и случилось. Тяжкие сизые хлопья повалили с неба вскоре после того, как Дэмьену принесли завтрак – мясо, свежий хлеб и горячее вино. Последнее было как нельзя более кстати. Дэмьен подумал, что хорошо бы попросить лопату или, на худой конец, ведро, а потом вспомнил, что ему нельзя просить. Уже можно спрашивать, еще нельзя просить. Что ж, если так пойдет дальше, они просто утопят его в талой воде.

Но, как, в общем-то, и следовало ожидать, этого не произошло. Снег валил весь день, а к вечеру пришел Мариус. Поверх привычной темно-малиновой рясы он накинул теплый плащ, подбитый мехом, на руки натянул перчатки. Дэмьен, к тому времени продрогший до костей, понемногу начал понимать, что такое черная зависть, но тут он заметил, что Мариус пришел не с пустыми руками.

– Держи,– сказал он, протягивая Дэмьену плоскую деревянную лопату.– Можешь вычистить снег. Сюда, в коридор.

Дэмьен принял это разрешение с благодарностью и стал активно разгребать сугроб, сжимая древко лопаты окоченевшими руками. Он бросал снег прямо на лестницу, не особо заботясь о его дальнейшей судьбе – наверняка монахи вынесут. Конечно, они могли бы и сами вычистить колодец, но тут важна символика. Да, черт возьми, именно символика.

– Как тебе тут? – внезапно поинтересовался Мариус. Он нечасто заговаривал с Дэмьеном за прошедшие два месяца.

– Холодно,– усмехнулся тот.

– Еще не успел пожалеть о том, что ввязался во все это?

– Успел. И неоднократно.

– Ты ушел бы, если бы мог?

Если бы мог?.. Но он ведь мог. Почти наверняка мог – просто не пробовал. Конечно, он был истощен, измотан, да и не оправился еще окончательно от радушного приема вейнтгеймских друидов. Но он ведь был Дэмьеном. Тем самым, без фамилии и без клички – просто Дэмьеном, одним из самых известных в определенной среде убийц. Да, он помнил о существовании плечистых монахов в коричневом, охранявших вход в храм,– тех самых, у которых под рясами угадывались мечи. Так что из того? Он не сомневался, что даже теперь справился бы с ними без особого труда. Но хотел ли он этого – вот в чем вопрос. Наверняка нет. Иначе бы его давно здесь не было.

– Знаете,– проговорил Дэмьен, сосредоточенно разгребая лопатой рыхлый снег,– я как-то не думал об этом. Не ушел бы, нет. Куда мне уходить?

– Ну вот, опять ты отвечаешь на вопрос «Почему?» вместо вопроса «Зачем?».

– Что вы хотите сказать?

– Пока ничего.– Мариус помолчал, глядя в землю, потом поднял голову и произнес: – Ты думаешь, что без труда убил бы нашу охрану, верно?

– Да,– согласился Дэмьен.

– Все они когда-то были такими, как ты. Они и сейчас такие, как ты,– физически. Ваша плоть остается неизменной. Сейчас ты истощен, но, если дойдешь до конца, твои силы восстановятся быстро. Те, кто охраняют наши храмы – и вас,– могут уйти в любую минуту. Иногда они в самом деле уходят. То есть их тела уходят – сами они остаются здесь. Но даже находясь вне этих стен, они никогда не выпустят тех, кто однажды сюда вошел. Так что не обольщайся.

– Вы знаете, кем я был? – оторвавшись от работы, нетерпеливо спросил Дэмьен.

– Опять ты обольщаешься. Я не знаю, кем ты был,– я вижу, что ты есть, и тебе еще через многое придется пройти, чтобы получить основания говорить: кем я был. А сейчас ты озлобленный, обессиленный и беспомощный манекен, с которого понемногу слазит слишком яркая краска.

– Я не озлоблен.

– Против остального ты не возражаешь?

Дэмьен не ответил. Просто взглянул на миг в спокойные голубые глаза друида и вернулся к работе. Закончил он молча, с удивлением, раздражением и каким-то извращенным удовольствием отметив, что взмок. Он протянул друиду лопату, коротко поблагодарил, окинув облегченным взглядом расчистившееся пространство. Мариус направился к выходу.

– Можно еще вопрос? – окликнул его Дэмьен.

– Один,– согласился тот.– И я не обещаю, что отвечу.

– Ваши боги... кто они?

Друид бросил на него короткий взгляд, в котором, как на миг показалось Дэмьену, проскользнуло замешательство. Потом отвернулся и закрыл дверь.

Снег шел всю неделю – с небольшими промежутками затишья, то сильнее, то слабее. Мариус еще трижды приносил Дэмьену лопату. Каждый раз ему приходилось ждать все дольше и дольше, потому что руки Дэмьена уже почти не слушались, а под конец недели его начало сильно лихорадить. Он апатично подумал, что так недолго подцепить воспаление легких, но потом успокоил себя мыслью, что если уж друиды смогли залечить его переломы за пятнадцать дней, то с такой ерундой они наверняка справятся без особого труда. Они больше не разговаривали: Мариус молча выжидал, пока Дэмьен справится с работой, и так же молча уходил. Дэмьен же и не особо стремился с ним беседовать. Ему было о чем подумать. Он часто вспоминал слова хозяйки «Черной цапли» о ее сыне, который, выйдя из-за серой стены, посмотрел на нее ясными глазами и сказал: «Прощай, мама». А еще ее домыслы о том, чем занимаются вейнтгеймские друиды. Но особенно много он думал о взгляде, который бросил на него Мариус, когда Дэмьен задал ему последний вопрос. Удивленный взгляд... и довольный в то же самое время – словно этот вопрос был правильный. Дэмьену казалось, что взгляд и был ответом, но его смысла он уловить не мог, как ни старался.

«Зачем я здесь, Гвиндейл?» – в который раз подумал он утром седьмого дня, лежа в расчищенном от снега углу колодца. Снег скопился на его голове и плечах и продолжал падать, укрывая его толстым холодным одеялом. В белом небе с хриплым карканьем носились вороны. Дэмьен подумал о себе как о манекене, вспоминая слова Мариуса, и попытался понять, как относится к такому заявлению. Манекен – это что-то... неживое... пустое... холодное... что-то, с чего слазит краска. Что-то, что ставят в парадных залах, заставляя принимать вычурные позы, а потом забрасывают на чердак. Он представил себе неровные ряды поломанных кукол, тупо уставившихся друг другу в лица, и его передернуло. Но видение не ушло. Он почти видел два обращенные друг к другу ряда голых кукол, застывших под залепленным паутиной потолком, бесцветных, бездушных, одинаковых. Иногда ему казалось, что он узнает их лица, но это почему-то пугало его, он несся вдоль безумно-безликого ряда и остановился лишь в самом конце и замер, глядя на две обращенные друг к другу фигуры, похожие и непохожие на все остальные: мужскую, с русыми волосами и шрамом через лицо, и женскую, неуклюжую, поломанную, с длинной рыжей косой...

Вечером седьмого дня Мариус, придя освободить Дэмьена из заточения, обнаружил его лежащим без сознания под слоем снега. Друид позвал людей, они принесли носилки, осторожно уложили на них горячего, как огонь, Дэмьена и так же осторожно понесли наверх. Когда они оказались в помещении, Дэмьен вдруг вздрогнул, застонал и, не открывая глаз, отчетливо проговорил: «Она смогла, они обе смогли, все смогли, почему я не могу?» Монахи на миг остановились, потом отправились дальше. Мариус пошел следом, старательно пряча удивленную, почти восхищенную улыбку, думая о том, что стоит предоставить этому адепту более длительный отдых перед следующим этапом. Он это вполне заслужил.

Диз приехала в Вейнтгейм пасмурным октябрьским днем, по-осеннему промозглым и по-зимнему холодным. Вейнтгеймский округ лежал в снегу, тяжелом и грязном, кажущимся лишь злобной пародией на снег. Внутри Диз было так же тяжело и грязно. Злобная пародия на настоящую Диз.

Она не знала, сколько времени занимают друидские инициации, а потому пребывала в скверном настроении. И предпочитала не думать о том, что будет делать, если, встретив Дэмьена, узнает, что он стал друидом. Шаг до смерти и шаг до святости. Так странно. И так трусливо. Должно быть, большинство друидов – малодушные мерзавцы, бегущие от возмездия таких, как она. Правда, Диз никогда не встречала таких, как она.

Девочка в синей тунике указала ей путь. Она давно не приходила, и Диз была почти обеспокоена. Но на этот раз девочка просто опередила ее – должно быть, шла другой, более короткой дорогой, и, когда Диз ступила на площадь у южных ворот Вейнтгейма, дикое чуждое существо стояло у дверей гостиницы под названием «Черная цапля», молча глядя на Диз.

«Сюда?» – спросила она, но не получила ответа. Мимо прогрохотала тачка, груженная старым тряпьем, едва не проехавшись Диз по ногам. Она отскочила, выругалась, тряпичник вяло огрызнулся и угрюмо потащился дальше. Здесь все были вялыми и злыми, словно осы, потревоженные во время зимней спячки. Город сам был злым и вялым. Слишком много черного и острого. И слишком чисто. Это казалось подозрительным.