Чтение онлайн

Скатившись с очередного бугра, я вдруг обнаружила, что права истина: хочешь рассмешить Бога - расскажи ему о своих намерениях.

Думаю, Бога я рассмешила, оставив Кощея с дикой медведицей в лесу. А я? Вот она я. Стою во дворе с топором в руках и идиотской улыбкой. И кто я теперь? Добротный, но старый тулуп, короткий ёршик волос, грубые мужские руки с мозолями и трещинками. Неестественно смотрятся на толстых волосатых пальцах тонкие серебряные колечки. Урбонус издевательски улыбается, а Снежный Барс задумчиво осматривает окрестности. Деревянный домик с крошечными окошками, покосившимся крыльцом и сизым дымком, сливающимся с низкими облаками. Сарайчик с поленницей, почти полной нарубанных дров. Чисто символическая ограда вокруг двора. Куча дров передо мной.

Покопаться в чужих воспоминаниях... Я - лесник, Нитар, сорок пять лет. У меня жена Юта и двое ребятишек, Мина и Спех. Я рубаю дрова про запас, весна будет затяжная, топить ещё долго придётся...

Я больше не рубаю дрова. Топор со свистом врезался в пень. Я - Неневеста, и я иду в ближайшее селение или город, к людям.

Я захожу в дом, резко распахивая двери, тёплый воздух паром вырывается на улицу. Жена, невысокая миловидная блондинка, удивлённо поднимает голову:

– А я как раз звать тебя собиралась. Похлёбка поспела... Что-то случилось?

Я вдруг ощущаю странную нежность к этой чужой женщине. Хочется сбросить тулуп, прислониться спиной к печке, почувствовать, как на колени забираются ребятишки, и смотреть, как суетится Юта, накрывая на стол.

Я тряхнула головой, сбросив наваждение. Нет, нужно сматываться, пока меня не поглотили чувства Нитара.

– Я ухожу, - бросила коротко, ровно.

Юта так и села, прижав руки к груди и не находя, что сказать. На лавке у печи захныкали дети.

Я отрезала половину круглой, ещё тёплой, буханки хлеба, на крючке у двери нашла корзинку.

– Поешь хоть...
– прошептала женщина.

Горшок на печи источал такие ароматы!.. Негодник! А на столе конкурировала с ним тушка большой птицы. Наверное, глухарь. Всю жизнь мечтала попробовать глухаря. "Представляю, какой он вкусный. Я добыл его вчера на охоте. А моя жена приготовила его с такой любовью, что пальчики оближешь..." Тьфу ты! Приступ нежности едва не захлестнул меня с головой. Так я забуду, кто я, да и останусь, чего доброго, лесничествовать...

Я решительно, обжигая пальцы, отломала половину тушки. Где же взять какой-нибудь пластиковый кулёчек? Пришлось завернуть птицу в обнаруженную на столе тряпку и присоединить к хлебу.

– Где деньги, Юта?
– не ведаешь ты, несчастная, что причастна сейчас к делу спасения мира, да и не узнаешь никогда.

– Да ты ведь сам знаешь, Нитар...

– Достань деньги, Юта.

– Папка, не уходи!
– бросилась ко мне девчушка лет пяти, схватила за штанину, подняла вверх личико с мокрыми глазами.

– Пап, не надо, - Спех серьёзно смотрит, сжав кулачки, он чуть старше сестрички и чувствует себя настоящим мужчиной, поэтому старается не плакать.

Юта достает кошель, протягивает мне дрожащими руками.

– Да вернусь я, вернусь!
– кричу, вытряхивая из кошеля монеты, одна, вторая... Десять.

– Так папка в город, наверное, собрался!
– вскрикивает, ожив, Юта.
– Сегодня ж базарный день! А мы сразу и не поняли. Что ж ты вчера не сказал? Я б раньше поесть сварила.

– Пап, возьми меня на базар!
– подскакивает Спех. Дети враз меняются в лице, слёзы высыхают, словно их и не было.

– И меня возьми! Ну, папочка!..
– теребит меня за штанину малышка.

Я отсчитываю половину монет, остальные пять возвращаю Юте:

– Возьми, пригодятся.

– Нитар, ты муки купи, а то кончается... Соли надо... Что ж ещё! Сразу не соображу. Да, детям сластей каких-нибудь не забудь.

Уй! Достанется бедняге Нитару, когда он вернётся домой с пустыми руками. Да ещё неизвестно, когда вернётся.

Рывком стягиваю шапку с вешалки, отцепляю от себя малышей и выскакиваю из дому.

– Папка, купи пряников!
– несётся вслед звонкий детский голосок.

– И свистульку!..

Жена выскакивает за мной раздетая, кутаясь только в большой платок. Ждёт поцелуя на прощание. Делаю вид, что не замечаю.

– Ты там осторожно, Нитар! На базаре всякое бывает.

– Хорошо, Юта. И ты тоже... Детей береги.

– Возвращайся поскорее...

– Я вернусь, - бросаю прощальное и спешу покинуть двор, где меня любят и будут ждать. Странное чувство.

– Юта!
– оборачиваюсь, не дойдя до ворот.
– В какой стороне город?

Вопрос, конечно... Но что делать? Женщина смотрит на меня тревожно расширенными глазами:

– Там, - указывает прямо.

Опять через бурелом придётся переться? Не, мне это нравится. Здесь что, дороги отсутствуют вообще? Или в частности?

– А к дороге ближе всего стежкой, которая влево сворачивает, - догоняет меня дополнение Юты.

А сразу сказать нельзя было? Вот люди непонятливые.

Интересно, где ж Кощей? Неужели до сих пор медведем гуляет?

Со столбика на воротах срывается белая грязная курица с подмороженным гребешком, самоотверженно бросается мне на грудь и падает, расшибшись, под ноги.

Поднимаю бедолагу, смотрю в её жалобные ошарашенные глаза, и догадка пронзает мозги.

– Ты - Кощей?

Курица облегченно кивает и роняет голову. Я усаживаю её в корзину, продуктам придётся подвинуться.

Краем глаза наблюдаю за Ютой. Она смотрит удивлённо, но ничего не говорит. Воспитанная жена, хорошая.

Прикрываю впавшую в прострацию курицу уголком тряпочки, в которую замотана жареная птица. Надеюсь, её это не слишком шокирует? Или слишком? Ну вот, можно и в путь.

Дорожка мягко петляла между деревьями, ловко огибая бурелом. Чистый прохладный воздух освежал лёгкие, вызывая неясное чувство щекотки где-то глубоко внутри, желание подпрыгнуть повыше или разуться и пробежаться по очередной поляне, глотнуть берёзового сока, восторженно касаясь первых клейких почек. Короче, ощущалась весна, со всеми своими подковырками и замашками.

Я пыталась втолковать курице, какую такую важнецкую миссию выполняем мы на Аллии. Не знаю, доходили ли высшие философии до маленького птичьего мозга, но положительных реакций не заметно. Нехорошие какие-то симптомы - пригляделась я - глаза мутные и сошлись на клюве, крылья повисли, гребешок побелел. Чего это ей так поплохело? Укачалась что-ли?

Я вопросительно потеребила ей бородку.

– Ко-о-о...
– в двух звуках читалась вся гамма чувств несчастного существа, кончая отчаянным "Лучше добейте!"