Чтение онлайн

— Так я и есть жилец. Я живу здесь.

— Что вы мне тут голову морочите? Предъявите документы!

Порывшись в карманах, Папалексиев, к счастью, обнаружил бумажник, а в бумажнике паспорт. Милиционер сразу открыл его на нужной странице, долго рассматривал штамп о прописке, пытаясь безошибочно определить, нет ли здесь какого подвоха. Вероятно, это стоило ему немалого напряжения мозговых извилин, у него даже пот на лбу выступил при изучении папалексиевского удостоверения личности. Наконец блюститель порядка отдал Тиллиму под козырек, дескать, ничего не поделаешь — необходимая формальность, и с сознанием выполненного долга вернул паспорт. Войдя в подъезд, Тиллим был ослеплен непривычно ярким освещением, но более всего его удивило другое: возле дверей на массивном казенном стуле чинно восседала консьержка. Это была седовласая бабуля в строгом черном костюме с тяжелым взглядом, в котором угадывались великие подвиги на поприще охраны порядка и безопасности, взглядом опытной работницы невидимого фронта. Чистота, царившая вокруг, навела Тиллима на мысль, что, наверное, выпустили Леонтия, повысив ему зарплату, и он стал выполнять свой долг с большим рвением. «Ходили мы по черной лестнице, теперь по парадной ходить будем», — подумал Папалексиев, еще не зная, к добру ли такая перемена.

Сверху спускался Лева, вид у него был вполне дружелюбный, мало того — он просто сиял от радости, усиливая общую атмосферу праздника. Тиллим понял, что прощен за беспокойство, причиненное соседу ночью. В подтверждение этих мыслей Лева обратился к нему в самой непринужденной форме:

— Тиллим! Ну наконец-то! Тут такие перемены, а ты где-то бегаешь. Сегодня ко мне приходили три агента из бюро по недвижимости. Завтра к тебе придут. С утра будь дома, непременно. Ты только представь, мне сначала однокомнатную квартиру предложили, а потом «трешку», правда в Купчине, но зато какой размах! Но я еще поторгуюсь. Теперь нам всем дадут отдельные квартиры. Понимаешь, конец коммунальному неустройству, больше не будем очередь у плиты занимать! Кроме того, еще из ГИОПа приходили и сказали, что городские власти выделили средства на капитальный ремонт и теперь дом наш признан архитектурным памятником, шедевром северного модерна. Приезжали биологи и санэпидстанция, интересовались мусором, который мы сбрасываем в помойку, говорили, что собираются создать какую-то научную комиссию по изучению феномена: розы в помоях еще нигде не произрастали, а этот случай еще и потому уникален, что солнечный свет на дно нашего колодца не попадает. Даже представители Книги Гиннесса здесь были, историки, садоводы, еще какие-то знатоки, утверждающие, что наш дом является одним из чудес света. Все словно помешались! Иностранные туристы идут нескончаемым потоком, киношники появились, фильм хотят снимать, такой сюрреалистической натуры им, дескать, нигде не найти. Уже по радио сообщили, что дом наш будет числиться экскурсионным объектом уровня Эрмитажа. Представляешь, Тиллим, какие блестящие перспективы это сулит? Вот заживем-то! Всю улицу сегодня оцепили, приезжали из городской администрации, главный архитектор города. Сверху на колодец двора наденут стеклянный колпак, получится так называемый атриум, микроклимат создадут, цветы и зимой вянуть не будут — как в оранжерее. А знаешь, что будет с квартирой Леонтия? Только не упади! Там откроют валютный ресторан с видом на розы. Туда уже дизайнеры приехали, интерьер проектируют. Ну дела! А помойку собираются переносить в соседний двор, и я считаю, правильно: хватит нам вдыхать эти миазмы, пора уже почувствовать себя людьми, причастными к чуду. Да, чуть не забыл, держи свечу — мэрия выделила. Зажги ее и поставь к окну для усиления эстетического эффекта. Кстати, там в мэрии, в комитете по культуре, сейчас ума не могут приложить, что делать со ржавыми мусорными контейнерами: они с точки зрения высокой эстетики всю картину портят, но, с другой стороны, в них ведь сами розы растут, и к тому же, если посмотреть с авангардистских позиций, это очень волнующий контраст! Я, как пианист и человек, экспериментирующий в области музыкальной композиции, сам вдохновлен столь необычным явлением, признаться, у меня даже есть мысль сочинить по этому поводу что-нибудь дерзкое, в духе Шнитке. А почему бы, собственно, не попробовать?

— О чем разговор? Дерзай, конечно! — ободряюще выпалил Папалексиев и рванул вверх по лестнице, желая только одного: скрыться от не на шутку разговорившегося соседа.

Дома Тиллим осторожно подошел к окну и с сознанием собственной причастности к происходящему любовался сверху иллюминацией цветущих розовых кустов. Участие его персоны в столь знаменательном событии внушало ему сознание значительности и незаменимости в этом мире. Тиллима так и подмывало рассказать кому-нибудь о совершенном им подвиге, но здравый смысл останавливал его, шептал, что этого делать нельзя, что ему никто не поверит. Он был всегда невысокого мнения об обывателях, живущих серой, прозаической жизнью, в которой нет места высокой мечте и мистическому восторгу, но именно такие люди окружали его сейчас, толпились во дворе, и конечно же, среди них не могло быть того, кто с пониманием отнесся бы к Тиллимовым откровениям. Папалексиеву оставалось любоваться чудом в одиночестве. Розы же в это время колыхались, перешептываясь, овеваемые теплым дыханием летнего петербургского ветерка, безучастные к ажиотажу, поднятому людьми вокруг их появления, не укладывающегося в рамки здравого смысла. Обозревая двор, Тиллим разобрал в окнах напротив бледные лица его обитателей, так же как и он прильнувших к стеклам, глазеющих на буйные заросли и освещенных романтическим сиянием свечей. Глубоко вздохнув, Тиллим задумался: «Столько событий за один день — обалдеть можно… Попробуй разберись во всем этом. Столько впечатлений, что сразу и не оценишь. Просто невероятно!»

Сегодня он пережил состояние, к которому прогрессивное и не совсем таковое человечество стремится на протяжении всей своей эволюции. Он читал чужие мысли, улавливал настроение неведомых душ и вполне мог бы претендовать на роль выдающегося диктатора своей эпохи. На самом деле, перспективы перед ним открывались заманчивые. Он мог бы, не теряя лучших лет жизни на учебу в университете и аспирантуре, сразу стать академиком: стоило только обменяться рукопожатиями с каким-нибудь ученым мужем, тут же ему передавалась масса самой свежей научной информации. Для него не составило бы труда вести любую самую сложную дискуссию в любой исследовательской области, так как, соприкасаясь с оппонентом, Тиллим заранее знал его аргументацию. Из него получился бы отличный следователь — ни один преступник не утаил бы от него своей вины. На дипломатическом поприще ему также был обеспечен успех — ни одному опытному государственному мужу не удалось бы перехитрить Тиллима. Он уже представлял себя и разведчиком, без лишних слов выведывающим тайны у врага, и королем психологической игры, которому известен каждый следующий ход соперника. Все это непременно стало бы реальностью, не потеряй Папалексиев своей телепатической способности так же внезапно, как ее приобрел. Утратив чудный дар, он опять ощутил себя обыкновенным человеком, таким, как миллионы окружающих, и это при том, что в его сознании уже возникли столь головокружительные планы! Единственным доказательством неординарности Тиллима были кусты роз на куче помоев да благоухавшая в его жилище одинокая алая красавица. Тиллим только сейчас ее обнаружил и поставил в граненый стакан, в центр стола. Судя по всему, розу оставила бабка Авдотьи в память о ночном посещении. «Как же это я раньше ее не заметил?» — удивился Тиллим и стал разглядывать цветок, поражавший воображение свежестью своих нежных лепестков, — казалось, что он только что сорван в райском саду. Тишина, одиночество и печаль делали Тиллима идеальным созерцателем-романтиком. Сама форма бутона, в котором сокрыта великая тайна рождения красоты, внушала ему мысли о вечности и сверхъестественном происхождении Вселенной. Он задумался о предназначении шипов при наличии столь прекрасного соцветия и поразился мудрому замыслу высших сил. Постепенно веки его отяжелели, мысли стали течь медленнее, и он почувствовал, что куда-то проваливается. Это погружение в зыбкие глубины подсознания сопровождалось каким-то монотонным пульсирующим звуком, который, приближаясь из неведомой дали, становился все отчетливее, и наконец Папалексиев различил в нем приятный женский голос, повторявший его собственное имя. Повторяемое на одной ноте мелодичное сочетание звуков, напоминающее настойчивую трель музыкального звонка, когда какой-нибудь упрямец непрестанно давит на кнопку в течение долгого времени, плавно преобразовалось из имени в гипнотический призыв: «Тиллим… Тиллим… Тиллим… илим… летим… летим… летим!» Устремившись на этот искусительный зов, Тиллим шагнул в бездну и… воспарил.

Никакие силы притяжения не отягощали его воздушного полета. Он чувствовал лишь холодное освежающее дыхание ветра и уходил в небо. Когда, раздвигая руками густой туман, Тиллим проплывал в курчавых пушистых облаках, они обволакивали его и мешали взлететь над ними, но чувство оторванности от тела было так велико, что, слившись с одним из облаков, очертаниями напоминавшим самого Тиллима, он пролетел над всем миром, то взмывая к ослепительно сияющему солнцу, то низвергаясь во мрак преисподней, и все это время в его ушах звучала божественная музыка, какую ему раньше не доводилось слышать. В эти бесконечные мгновения он был просто парящей в поднебесье духовной субстанцией Тиллима Папалексиева, внимательно разглядывающей с недосягаемой для других высоты земную поверхность. Отсюда она представлялась ему океаном крови, катящим пурпурные волны на бескрайних просторах. Опьяняющее зрелище оставляло соленый привкус на губах Папалексиева, а волнительный сладостный фимиам напоминал благородный аромат цветов, названия которых он никак не мог вспомнить.

Будучи не в силах преодолеть волшебные чары, Тиллим спустился с заоблачных высот к самой земле, покрытой сплошным ковром из роз. Пролетая на бешеной скорости над благоуханным земным покровом, тянувшимся до самого горизонта, он норовил попробовать на ощупь атласный шелк изысканных соцветий, дотронуться до тугих, влажных бутонов, готовых вот-вот раскрыться, однако эти действия были весьма опрометчивы. Розы, как известно, имеют шипы, а Тиллим вспомнил об этом, только когда острые тернии исцарапали его руки. Он рассердился и решил, что уж теперь-то непременно должен нарвать букет в качестве компенсации за испытанную боль и свою невинно пролитую кровь, но не тут-то было: проклятые колючки безжалостно впились в ладони. Не ожидавший встретить такое отчаянное сопротивление со стороны изнеженных растений, Тиллим отпрянул в сторону, но ему показалось, что через коварные иглы в раны успел проникнуть нектар розы. Он уже чувствовал, как сладостный яд, растворившись в крови, разливается по всему телу. На фоне мучительного опьянения красотой в душе Тиллима прорезалось что-то угрожающе тревожное. Проснулся он в бреду, тяжело дыша, сжимая в руках розу.

Собираясь, по обычаю, на пробежку, Тиллим переоблачился в спортивный костюм и, к своему ужасу, обнаружил на собственном теле глубокие царапины, их можно было даже назвать ранами. Сон опять бесцеремонно вторгался в его жизнь. Вопреки традиции бегать трусцой, до Петропавловки он добрался шагом, обуреваемый образами ночного полета, проносившимися на фоне безутешной скорби об утрате феноменальных способностей. И все же вид знакомой тропы у стен крепости, истоптанной множеством пар ног таких же, как Папалексиев, физкультурников-любителей, обязывал его прибавить скорости. «Не видать мне счастья, как своих ушей, не догнать ни шагом, ни бегом», — пессимистически рассуждал Папалексиев, грустно наблюдая за тем, как мелькает под ногами вековой дорожный булыжник. И тут из памяти торжественно выплыла многообещающая фраза: «Продолжай стремиться этой дорогой к своей мечте, и так, замыкая круг за кругом, ты добьешься всего, о чем мечтаешь».

Воодушевленный советом мудрой актрисы, Тиллим почувствовал небывалый прилив бодрости и, как дикий жеребец, обгоняя ветер, рванулся навстречу новым обретениям. В голове его циркулировала навязчивая идея: «Нужно вернуть прежние способности, а заодно приобрести новые». Первые два круга он миновал в считанные мгновения, не замечая ничего на своем пути, и только на третьем был остановлен Бяней, буквально бросившимся ему под ноги.

— Ну что, метеор? Может, уделишь мне минутку своего драгоценного времени или ты решил поставить мировой рекорд по бегу? — произнес Бяня, поднимаясь с земли, и Тиллим понял, что уделить придется.

Бяня сегодня не был похож на самого себя, выглядел серьезнее обычного. Приятели обменялись традиционными репликами, из которых невозможно было понять, чем он так озабочен. Тиллим хотел уже было продолжить погоню за счастьем, не дожидаясь, когда грузчик-книгочей в очередной раз пустится в откровения, но тут-то как раз Бяню понесло:

— Проходя вчера мимо вашего двора, я видел нечто неописуемое. Ты, конечно, догадываешься, о чем я говорю? Могу сказать тебе, Тиллим, что согласился бы на участь воробья ближайшей округи, только бы облетать ваш двор и вдыхать его ароматы. То, что я увидел и почувствовал, несравнимо ни с какими феерическими зрелищами в атмосфере самых изысканных восточных благовоний. Тема роз так увлекла меня, что вот уже второй день я нахожусь во власти любопытнейших исторических фактов и богатейших культурологических ассоциаций. Видишь ли, Тиллим, вся эпоха раннего Средневековья исполнена поклонения цветку розы. Рыцарское ристалище, наряду с демонстрацией воинской доблести и чести, сопровождалось вручением розовых венков и букетов восхищенными зрителями и самими участниками поединков королеве турнира. Трубадуры Прованса и всей Франции сочиняли в честь дамы сердца мадригалы, в которых сравнивали свою возлюбленную с розой. Изящная форма розового цветка рождала впечатляющие образы в воображении поэтов и художников, музыкантов и архитекторов. Последние, не отягченные куртуазной премудростью и далекие от аристократического самодовольства, возводили соборы, воплощая идеалы католицизма, устремляя их ввысь, к Богу, разрывая оковы земных страстей. Готический собор устремлялся в высоту, будто летел, вытянув окна и двери, прокалывая шпилями небо, а божественный свет проникал внутрь через круглые, в форме розана, украшенные каменным переплетом в виде радиальных лучей, исходящих из центрального круга, окна. Самое большое из них, располагавшееся в центре главного фасада, так и называлось — «Большая роза». Может быть, именно этим важнейшим элементом готики вдохновился великий Данте, создавший на страницах «Божественной комедии» грандиозный образ Райской Розы, в центре которой восседает сам Христос, а вокруг, на лепестках, — святые, и всех выше — возлюбленная поэта, Беатриче. Есть даже такой сорт розы — «Gloria Dei», что в переводе с латыни означает «Слава Богу». Нет, это не простой цветок, Тиллим, это подлинная царица в цветочном мире, с гордым характером настоящей августейшей особы. Это очаровательное и коварное существо, распространяющее свое влияние в виде сводящей с ума сладко-терпкой ауры, обволакивающей ее. Оказывается, у Нерона было такое чудовищное развлечение: пригласив в гости патрициев, он дожидался, когда те напьются, а потом забрасывал их розами из отверстия в куполе — опеона. Гости ликовали, думая, что удостоились особой благосклонности императора, а тем временем в зале закрывали двери и лепестки роз продолжали сыпаться сверху, пока несчастные патриции не умирали от удушья, к удовольствию венценосного безумца.

Даже слепой, проходя мимо розового куста, безошибочно угадает его близость и на мгновение задержит шаг в благоуханном облаке, чтобы утолить жажду обожания. А во внешности этой особы наряду со стройным стеблем, иногда слегка изогнутым и увенчанным припухлым бутоном, который со временем раскроется в причудливый розан, имеется и нечто устрашающее. Если на обычный полевой цветок можно наступить и без ущерба шествовать дальше, то роза, сознавая свою исключительность, в отместку за непочтение к ней обожжет жестокими шипами. И в политике она тоже оставила свой след. Взять хотя бы войну Алой и Белой розы за английский престол между династиями Ланкастеров и Йорков в пятнадцатом веке, получившую такое поэтическое название потому, что в их гербах были, соответственно, алая и белая розы. Кровавые столкновения, придворные интриги, отравления и казни сопровождали эту войну, в ходе которой погиб весь цвет феодальной знати. Только объединение Ланкастеров и Йорков против коварнейшего злодея и гениального узурпатора Ричарда III Глостера, чей страшный образ вдохновил Шекспира на создание знаменитой хроники, спасло тогда Англию от неминуемой гибели. Роза — цветок мистический, таинственный, но далеко не всегда служит светлому началу. Масоны-розенкрейцеры на рубеже семнадцатого — восемнадцатого веков избрали ее, наряду с крестом, символом своего тайного общества. Исподволь влиявшие на политическую жизнь Европы, они подвергались преследованиям, приводившим часто к трагическому концу, и как знать, может быть, именно колючая роза отбрасывала зловещую тень на их судьбу. Если бы ты знал, Тиллим, сколько разновидностей роз существует на белом свете! Одни названия чего стоят: бенгальская, бурбонская, муазетовая, пернецианская, полиантовая, ремонтантная, чайная… Просто «ананасы в шампанском» какие-то, а не цветы! Ей-богу, роза вездесуща: моряки мили не проплывут, не сверившись с розой ветров, булочники испокон веков выпекают пышные розанчики, и даже банальная электрическая розетка…

Здесь Тиллим, который долго ждал, за что уцепиться в Бяниных разглагольствованиях, чтобы прервать эту бесконечную лекцию, произнес:

— Ну хватит, хватит! Уже до физики добрался! Смотри не вздумай сунуть нос в эту розетку, проверяя, не исходит ли от нее небесный аромат, — тогда тебе точно обеспечен венок из роз, искусственных.

При этих словах Тиллим вспомнил про свои израненные руки и почувствовал, как они начинают ныть.

— Ты ни во что не веришь! Так нельзя жить, Тиллим, — досадовал Бяня. — А я вот определенно знаю, что ваш дом — место необычное, мистическое, иначе там не происходили бы подобные чудеса. Да и такой феноменальный экземпляр, как ты со своим телепатическим даром, просто не мог бы появиться в обычном доме! А ведь, кстати, четвертак-то я нашел, причем именно там, где ты и сказал. Да пойми, Тиллим, тебе же цены нет с такими способностями! Я на твоем месте пошел бы в газету, дал бы объявление: предлагаю телепатические услуги по сходной цене. Столько ведь можно заработать! Опомнись, говорю тебе, пока не поздно!