Чтение онлайн

Тут Тиллим заметил синеву у нее под глазами и понял, что ночью она не спала.

— Ты метался здесь на диване, что-то бормотал. То стихи читал, то в атаку шел — мне, по крайней мере, так показалось, — звал какого-то Захара, кричал ему: «Я тебя прикрою!» Потом в карты играл, долго… Ты даже по арабски что-то говорил, честно-честно!..

— Серьезно, что ли? Ты не шутишь? — поразился Папалексиев.

— Я тебе еще не все пересказала, — смеясь, продолжала Авдотья. — Не дождавшись чаепития, ты умудрился попасть на пельмени к какой-то Марье… Она что, твоя знакомая? Как я?

Папалексиев ничего не мог вспомнить ни про Марью, ни про пельмени.

— Потом ты жаловался на мальчика-попрошайку и доказывал невесть кому, что современные методы воспитания детей лишь калечат их юные души.

— Надо же… А мне снилось совсем другое… — растерянно произнес Тиллим и вдруг захохотал: — Ха-ха-ха! Значит, это всего лишь сон! Ну и сумасшедшая же все-таки у меня фантазия, хе-хе-хе! Того и гляди, крыша поедет… Так вот уснешь, а проснешься в Скворечнике… Ха-ха-ха! Не могу, ну и дела-а-а! Мне ведь такая белиберда приснилась…

— Тем более расскажи. Мне интересно. Вместе посмеемся! — запросила Авдотья.

— Да послушай, это такая ерунда! Даже как-то неловко рассказывать… Ну что? Снится мне, будто я иду по какой-то пустыне. Черная пустыня-то, земля выжженная. Солнце палит — жуть! Хуже, чем в Сахаре. В общем, жарюсь, как на сковородке, даже пятки обжигаю, и жажда — ну не передать какая.

— Это у тебя жар был. Ничего удивительного, — пояснила Авдотья.

— Может быть, а я и не подумал! — согласился Папалексиев. — Ну вот, значит, иду я по этой сковородке… тьфу ты! — по пустыне и вижу: вдали чернеется что-то, а горизонт такой четкий и над ним красное небо. Думаю: «Куда все подевались?» А в голове мысль идиотская, что вся эта муть из-за меня, ну то, что людей нет и все такое… Представляешь, бред какой?

— Представляю. Я же видела, как ты метался, — невозмутимо подтвердила Авдотья.

— Шел я так. Долго шел. Наконец смотрю, сидит передо мной — кто бы ты думала?

— Не знаю я, Тиллим, — растерялась Авдотья, настроенная слушать и никак не ожидавшая вопроса. — Ты спрашиваешь так, будто у нас с тобой множество общих знакомых.

— Ну, в общем, сидит передо мной монгол…

— А почему именно монгол, с чего ты взял, что это был монгол? — полюбопытствовала Авдотья.

— Да откуда я знаю? Это же сон такой прибабахнутый! Ну сидит по-турецки низкорослый мужик, смуглый, скуластый. Он еще узкоглазый был, и бельмо на одном глазу… Я решил, что монгол. Смотрю, у него чаша в руке, а в ней плещется чего-то. Ну я ему вежливо так говорю: «Дайте, дескать, попить, уважаемый!» Он — ноль внимания, будто я — пустое место. «Немой, что ли? — думаю. — Если так, то радости в этом мало». Я опять: «Попить, — говорю, — дай!» И тут его как понесло: видно, давно ни с кем не говорил, ну и стал мне про жизнь рассказывать, про дедов-прадедов…

— Про каких еще прадедов? — продолжала подтрунивать Авдотья.

— Про каких… Про своих, конечно, про монгольских. Мои-то ему на кой сдались? А эти, предки, у него точно все были с приветом! Наедались до отвала — это он мне рассказывает, — ямки в степи вырывали и клали туда свои животики, а потом часами лежали и балдели! Ей-богу, он мне сам сказал! Дед, говорит, сто лет прожил, воевал, имел двадцать жен, от каждой по десять детей, и в лунке пятнадцати лет пролежал, отец семьдесят лет прожил, имел двенадцать жен, каждая родила ему семь сыновей, и тоже в лунке лежал, целых двадцать лет. Теперь он, дескать, думает, продолжать семейные традиции или нет, класть живот в ямку или не класть. А пузо-то у него толстое, лоснится, и пупок как пуговка… Тоже, выходит, философия жизни!

— Тиллим, а как же ты его понимал? — спросила Авдотья с таким видом, будто хотела уличить гостя во лжи.

— Я опять тебе говорю: это сон. Мало ли что во сне бывает? Ну вот, надоело мне этого философа слушать, жажда меня совсем замучила — мочи нет терпеть, вижу, отвлечь меня хочет своими байками, ну я его хорошенько отделал и пиалу отобрал!

— И ты избил человека из-за того, что хотел пить? — возмутилась добродушная работница загса.

— Нет, из-за того, что он мне не давал пить, а еще за отношение к жизни — так жить нельзя, в лунке. Вот. Ну напился я, и вдруг захотелось мне яму рыть. Чувствуешь? У самого уже крыша поехала! Рыл, рыл, и так меня разобрало, что в землю по горло закопался…

— А что, монгол тоже копал?

— Шут его знает… Нет, вроде не копал.

— Куда же он делся? — не отставала Авдотья.

— Да какая разница? Не знаю я! Сон это, сон, пойми! И вообще, ты окончательно сбила меня с мысли, — грустно произнес Папалексиев.

Внучка таинственной актрисы лукаво улыбнулась:

— А может, ты думал о чем-то таком… мистическом?

— Вовсе я ни о чем таком не думал. Накануне у меня были абсолютно житейские планы… Не знаю. Странный сон — я же тебя предупреждал, что белиберда! Да еще повторился несколько раз, оттого, наверное, и запомнился в деталях… Забыть бы скорей эту чепуху.

Они расстались в самых дружеских чувствах, пообещав друг другу в скором времени созвониться. По дороге домой Тиллим размышлял: «Что же это я такое выпил? Дурман какой-то! Да-а-а… Интересно, а эта штука испаряется, и вообще, что было бы, если бы я пил ее глотками? Поди разберись!»

Когда Тиллим появился в своей комнатенке, соседи еще спали. Сменив изодранное и помятое облачение неопределенного цвета, которое еще вчера утром было его выходным костюмом, на спортивную форму, Тиллим приступил к традиционному моциону. У него было острое желание взбодриться и заодно опять ощутить себя обладателем исключительных, сверхчеловеческих способностей. Городские кварталы пробуждались. Кто-то уже спешил на службу, домохозяйки устремились на рынок и в магазины, люди, не стесненные бытовыми проблемами, выгуливали высокопородных животных, а Папалексиев бегом измерял расстояние от своего дома до Заячьего острова. Завершая первый оборот вокруг крепостных стен, он увидел скопище людей, которые оглядывались на него, указывали в его сторону пальцами и, утвердительно кивая головами, сообщали присутствующему здесь же милиционеру:

— Это он! Мы его сразу узнали! Он самый, точно!

Страж порядка вышел навстречу бегущему Папалексиеву и, когда тот с ним поравнялся, привычно представился, отдав честь, и весьма корректно потребовал:

— Гражданин, предъявите ваши документы!

— Какие документы? Видите, я в трусах, — опешил любитель бега трусцой.

— Это не имеет значения! Необходимо ваше удостоверение для выяснения личности.

— Выяснить можете у любого и удостоверитесь, что меня все в округе знают. Даже вороны. Я тут каждый день бегаю.

— Вот-вот! Жители округи, которые вас знают, как раз и утверждают, что вы сейчас избили этого иностранного гражданина и отобрали у него камеру. Может, еще ворон спросить, так сказать, для полной картины преступления?

Взглянув на представленного пострадавшего, Тиллим несколько растерялся. Он никак не ожидал такого сюрприза, решив, что все его несчастья остались во вчерашнем дне, к тому же его неприятно поразила внешность иностранца. Во взгляде Тиллима промелькнул чертенок, когда он увидел этого типа — низкорослого, широкоскулого, узкоглазого, да еще и с бельмом на глазу. Замешательство подозреваемого сразу заметил милиционер — у него был большой опыт по этой части — и предложил тому пройти в ближайшее отделение вместе с потерпевшим и особо рьяными свидетелями преступления. Папалексиев, совсем не желавший столь тесного сближения с властями, стал изощряться в оправданиях: