Чтение онлайн

Элизабет любила устрицы и съела целую дюжину.

— Я выросла на Среднем Западе, — сказала она, облизывая пальцы. — Есть устрицы там почему-то считалось греховным. Меня приучил к ним Клод, когда я приехала сюда в первый раз, чтобы брать у него уроки. Теперь при виде устрицы жадность затуманивает мои глаза.

Роуи поднял взгляд от своей телятины.

— Я вырос в Бостоне, — сказал он, — и каждый раз при виде горшка техасского чили [7] жадность и слезы затуманивают мне глаза.

— Вы все еще живете в Бостоне?

— Примерно половину времени провожу там. Мои родители живут в Бостоне и делают отчаянные усилия, чтобы отвадить застройщиков от Бэк-Бей [8] . Остальное время занимаюсь делами в Нью-Йорке, там у меня квартира.

— Понимаю, — отозвалась Элизабет и оживленно заговорила о Тюильри [9] .

Они договорились о том, как проведут следующий день, и он довез ее до дверей отеля. Его поцелуй был прохладным, скорее дружеским, чем любовным, и ее не мучили угрызения совести.

На следующий вечер они обедали на прогулочном пароходике, неспешно следующем по Сене.

Ночь была ясной, температура выше сорока [10] , звезды ярко сверкали.

В начале февраля туристов было еще немного, но среди них она угадала нескольких, явно проводивших здесь свой медовый месяц. Пока они стояли у поручней, Роуи сжал ее руку в перчатке.

— Я, конечно, слышал о вашем отце. И сожалею, что мне не довелось послушать его игру.

— Он принадлежал к старой школе, — ответила Элизабет, изо всех сил стараясь сделать так, чтобы голос звучал ровно. — Невероятно талантливый, он был ужасно смущен и разочарован, что родился не мальчик. Ждали мальчика, но к тому времени, когда мне исполнилось три года, он уже привык, и вопрос о моей профессии был решен.

— Когда он умер?

— Семь лет назад моя мать и он погибли в автокатастрофе — на них налетел пьяный шофер.

— У вас нет ни братьев, ни сестер?

Элизабет покачала головой, и слабая улыбка тронула губы.

Они заговорили о годах, проведенных ею в Жульярде, о том времени, когда она брала уроки у Клода, но Роуи замолчал, когда речь зашла о ее браке с Тимоти.

Из его рассказов она поняла, что он тоже единственный ребенок и происходит из бостонской семьи, где деньги передавались из поколения в поколение — это были “старые” деньги.

— Собственно говоря, я занимаюсь банковским делом, делом семьи, и, по словам моей матери, это уберегает меня от неприятностей. Моя мать — горгона [11] , от одного ее взгляда устрицы бы выскочили из своих раковин и помчались наутек.

В кафе недалеко от отеля Элизабет они распили бутылку Алокс-Кортона.

— Вы очень славный, — сказала она, когда наступила благоприятная пауза. Он поднял бровь.

— Я бы предпочел, чтобы в вашем тоне не было столько удивления, — и провозгласил тост за ее здоровье.

— И такой нетребовательный, — добавила она. Он рассмеялся в ответ на эту реплику.

— О, я с радостью затащил бы вас в постель, Элизабет, но в жизни есть вещи поважнее.

Она склонила голову и ничего не ответила, несколько шокированная тем, что он так, мимоходом, заговорил о сексе. Но ведь в конце концов ей двадцать восемь. Она побывала замужем.., у нее был и другой опыт. Она содрогнулась и заставила свою память умолкнуть.

— Такие, как доверие, — продолжал он, и голос его звучал серьезно. — Общие интересы, дружба.

— Странные слова в устах мужчины.

— Вовсе нет. По крайней мере я так не считаю. Чем вы займетесь, Элизабет, когда вернетесь домой?

— Я не вполне уверена. Мой.., адвокат не советует пока возвращаться к концертной деятельности.

Она замолчала, и глаза ее на мгновение потеряли живость и блеск, будто остекленели.

— Возможно, он прав. Но публика так непостоянна. Может быть, через год или чуть позже все будет иначе. И вы кое-чем обязаны этой непостоянной публике. Ваш талант не должен принадлежать вам одной, вы должны его разделить, а не скрывать.

— Благодарю вас за эти слова.

— Не стоит благодарности. А может быть, вы предпочитаете остаться здесь и еще поучиться?

— Нет. Теперь на моей ответственности империя Тимоти.

— Но ведь корпорация Тимоти — дело его семьи. Какое отношение это имеет к вам?

Он заметил, что лицо ее моментально замкнулось, а глаза затуманились, и быстро сказал:

— Прошу прощения. Я вовсе не имел намерения влезать не в свое дело и огорчать вас.

— Благодарю, — повторила она снова, и он ответил ей легким кивком головы.

На следующий день они ехали вдоль Луары и потом остановились, чтобы посмотреть Фонтенбло [12] .В этот вечер Чалмерс повел ее в “Мулен-Руж” [13] .

Позже она вернулась с ним в отель “Бристоль" выпить бренди, прекрасно сознавая, что делает. Когда они вошли в его роскошные апартаменты, он закрыл за собой дверь и повернулся к ней лицом.

— Вы не обязаны со мной спать, Элизабет. Она чувствовала себя до смешного сконфуженной, робкой, и ее уверенность женщины, чувствующей себя желанной, упала до нуля.

— Я считаю вас очень красивой женщиной и хочу заниматься с вами любовью, но не хочу на вас давить.

— Знаю, — ответила она, и голос ее казался слабым и будто доносился издалека.

Он не подошел ближе, а издали смотрел, как она играет браслетом на левом запястье. Браслет недорогой, хотя и старинный, вероятнее всего, она купила его где-нибудь на “блошином рынке” еще до того, как встретила Тимоти. Внезапно она сказала, запинаясь:

— Я ни с кем не спала с тех пор, как Тимоти.., задолго до того, как он умер.

Он представил ее в постели со стариком и вздрогнул. Потом произнес спокойно:

— Музыканты — странный народ, да? Они часто проводят время со своими фортепьяно или скрипками. У них нет времени для настоящих отношений. Возможно, вы, Элизабет, впервые присоединились к стаду обычных людей. Я думаю, это меняет положение вещей.

"Почему бы и нет?” — подумала Элизабет. Она в Париже, рядом с ней человек, чье общество ей приятно. Он заставил ее смеяться, заставил забыться. Кажется, он ее даже понимает, а большую часть жизни она жила в уединении — ее муштровали, ею командовали. И три года, прожитые с Тимоти, заставили еще больше замкнуться в себе.