Чтение онлайн

В «Огоньке» я не только много писал и проводил по нескольку часов в день, но обосновался на жительство: спал на диване в редакторском кабинете Кольцова.

По-видимому, мои ночлеги в редакции показались милиции Подозрительными. Не раз меня будил милицейский обход. Милиция, конечно, допытывалась, кто я и по какому праву ночую в помещении «Огонька». В ту пору паспортов еще не было, их заменяли трудовые книжки. Но трудовые книжки выдавались служащим людям, а я нигде не служил — был человеком волы ной журналистской профессии и никаких удостоверений личности при себе не имел. Постоянных корреспондентских билетов в редакции в то время также не существовало.

Короче, я не мог не казаться милиции подозрительным человеком. Мне предлагали одеваться и следовать за дежурным. Я отказывался, объяснял, почему я здесь и кто я такой, но на слово человеку и в ту пору уже не верили...

Поздней ночью звонил Кольцову:

— Михаил Ефимович! Выручайте!

Кольцов вступал в длительные переговоры с милицией. А ведь милиции еще надо было проверить, верно ли, что с ней говорит «тот самый Михаил Кольцов, который из «Правды»...

После двух или трех таких тревожных ночных звонков Кольцов не выдержал. Придя в редакцию, распорядился немедленно выписать мне самое подробное удостоверение личности. В нем все было сказано — даже год рождения, что вовсе не требовалось для «мандата корреспондента». Подписал и вручил мне:

— Держите при себе, не смейте терять. Я из-за вас уснуть по ночам не могу. Лягу и жду, что вот-вот позвонит из редакции Миндлин. Доказывай милиции, что вы — вы, а не кто-нибудь...

Но милиция, должно быть, уже привыкла ко мне и больше в редакцию по ночам не являлась.

Я чувствовал себя довольно свободно — стирал по ночам носки и сушил их зимой на батарее в кабинете Кольцова, а летом на подоконнике, где солнце пригревало с утра...

В апреле 1924 года я дал Кольцову статью для вечерней газеты «8000 поэтов в СССР». Писал в ней, что так называемый СОПО (Союз поэтов) давно уже оставлен лучшими современными поэтами, а кафе поэтов «Домино», когда-то имевшее значение как литературное объединение, давно уже превратилось в кабак. Вывески СОПО и «Домино» служат лишь для прикрытия отнюдь не литературных дел ловкачей и дельцов, не имеющих права называться поэтами.

В «Домино» я не бывал уже с 1922 года, членом СОПО себя уже не считал — с мальчишеским стихописательством, слава богу, было покончено.

Статья моя в «Вечерней Москве» была не первым выступлением против того, что творилось в кафе «Домино» и под вывеской Союза поэтов. Еще в 1922 году известный поэт Сергей Городецкий напечатал в «Известиях» большую статью о СОПО,

go дело тогда окончилось публичным изгнанием Городецкого ЙЗ кафе, куда он явился после своей статьи. Несколько позже состоялся доклад Осипа Брика «Не пора лн нам бросить стиха-ijecTBO?». Правда, Брик выступал не против СОПО, не против пресловутого «Домино», а лишь против эпидемии «стихачества» в Советской России.

В воздухе уже носилось растущее недовольство эпидемическим стихописательством. Моя статья «8000 поэтов в СССР» выражала это всеобщее недовольство.

Статья вызвала немедленный гневный отклик со стороны секретаря СОПО Н. Н. Захарова-Мэнского. Человек этот тоже писал стихи, очень плохие, но числился когда-то учеником Валерия Брюсова, был румянолиц, как девица, обладал голосом скорее женским, нежели мужским, ходил всегда с огромным цортфелем, набитым рукописью его книги «Поэты вышли на улицу». С этим сочинением он когда-то являлся и ко мне на Са-довую-Самотечную в комнату на 8-м этаже, усаживал мою жену И меня в глубине комнаты, сам устраивался за столом у окна и но два, по три часа без передышки читал нам о «вышедших на улицу поэтах». Соль этого сочинения заключалась в том, что небожители спустились на землю и снизошли до народа. «Народом» Захаров-Мэнский считал клиентов, обслуживаемых официантами в кафе «Домино» и «Стойло Пегаса».

В СОПО Захаров-Мэнский играл довольно заметную роль, однако чисто административную, и как «секретарь правления Всероссийского союза поэтов» кормился бесплатно у «папы Ройзмана» в кафе «Домино».

Он прислал в редакцию письмо, в котором утверждал, что все крупнейшие поэты Москвы состоят в СОПО, грозил мне привлечением к суду за клевету в печати, исключением из СОПО и называл ряд крупных поэтов, будто бы поддерживающих СОПО!

Через день после напечатания моей статьи «8000 поэтов» я цришел утром в типографию на Петровке, не имея ни малейшего представления о письме Захарова-Мэнского.

В типографии Кольцов встретил меня загадочной улыбкой:

— Идите, идите, вас ждет сюрприз.

Принесли верстку третьей полосы, я взглянул и от изумления онемел. Кольцов, посмеиваясь, очень довольный, сбоку поглядывал на меня.

Письмо Захарова-Мэнского было напечатано на самом видном месте. И тут же в соседстве с письмом — высказывания виднейших поэтов Москвы по вопросу, поднятому мною в статье.

В одну ночь с помощью репортеров Кольцов умудрился опросить примерно пятнадцать поэтов — с чьей точкой зрения на СОПО они соглашаются: автора статьи «8000 поэтов» или секретаря СОЛО Захарова-Мэнского?

Само собой разумеется, копии письма Захарова-Мэнского были размножены, и каждый из поэтов успел с этим письмом ознакомиться.

Были опрошены Маяковский, Демьян Бедный, Н; Асеев, И. Касаткин, Борис Пастернак, В. Нарбут, П. Антокольский и другие.

Все они отвечали, что не считают себя членами СОПО и давно уже не бывают в кафе «Домино». А Демьян Бедный высказался о «Домино» с резкостью несравненно большей, чем позволил себе я в своей скромной статье.

Крупнейшие поэты Москвы поддержали мою статью о СОПО.

Но когда успели их опросить? Я растерянно смотрел на Михаила Кольцова.

Вы что же, ночью не спали?

— Да, и опять из-за вас.

Он потребовал, чтобы я тут же засел за ответ Захарову-Мэн-скому.

— Мы напечатаем его в завтрашнем номере. Вы должны заключить дискуссию, раз вы ее начали. И порезче, слышите, Миндлин?

Получив поддержку, я ответил очень резкой (в тоне привычной для газетной полемики той поры) статьей «Сухаревка — СОПО».

Но и этим еще не закончилось наступление на кафе «Домино», на СОПО, на эпидемию стих описательства в нашей стране. > t

Все чаще и все громче поднимались голоса против массового стихописательства. Мандельштам назвал это стихийное, массовое стихописательство «болезнью» и через полгода после дискуссии в кольцовской «Вечерней Москве» в ноябре 1923 года в кольцовском еженедельнике «Огонек» напечатал статью «Армия поэтов», а первый раздел статьи назвал даже «Их сотни тысяч».

«В России юношеское сочинение стихов настолько распространено, что о нем следовало бы говорить, как об огромном общественном явлении, и изучать его, как всякое массовое, хотя и бесполезное, но имеющее глубокие культурные и физиологические причины производство» — так писал в этой статье Мандельштам и пытался дать картину «болезни стихописательства» я даже определить причины ее появления.

«После тяжелых переходных лет количество пишущих стихи сильно увеличилось. На почве массового недоедания увеличилось число людей, у которых интеллектуальное возбуждение носит болезненный характер и не находит себе выхода ни в какой здоровой деятельности. Совпадение эпохи голода, пайка и физических лишений с высшим напряжением массового стихописания — явление не случайное. В эти годы («Домино», кофейни поэтов и разных стойл) молодое поколение, особенно в столицах, необходимостью было отчуждено от нормальной работы и профессиональной науки, между тем как в профессиональном образовании и только в нем скрывается противоядие от болезни стихов, настоящей жестокой болезни, потому что она уродует личность, лишает юношу твердой почвы, делает его предметом насмешек и плохо скрытого презрения, отнимает у него то уважение, которым пользуется его здоровый сверстник».