Необыкновенный консилиум
Шрифт:
— Ты узнаешь этот недуг, посмотрев на лицо больного! Ты увидишь, как пламя, пожирающее его, вылетает наружу с дыханием, опаляя губы и делая их подобными обожжённой глине. Ты увидишь окалину, которая извергается с кашлем!
Он вернулся. Уставился на огонь свечей. Снова зашагал, бренча шпорами. Глядя доктору в спину, Амербах промолвил:— Учитель, простите моё любопытство… Как долго может продлиться этот недуг?
Звон шпор прекратился.— Неделю, — последовал ответ. — Шесть дней, и на седьмой пациент умирает. Или… выздоравливает.
— Значит, он может выздороветь?
— Если ему помочь.
Воцарилось молчание.— Итак, — переспросил ученик, — на седьмой день? Следовательно…
— Ты угадал. К утру всё решится.
Снова стало тихо. Гогенгейм ходил по комнате.— Магистр, — пролепетал Амербах, — человек не может соперничать с богом. Оставьте Габсбурга попам!
Гогенгейм ходил.— Оставьте его, не беритесь за лечение! — Голос ученика дрогнул, — Они убьют вас, учитель. Я… я прошу вас.
Доктор остановился и пристально поглядел на него.— Ну-ка, ты, — сказал он, — перестань хныкать.
И, помолчав, добавил:— Поди приготовь мне мантию.
Глава 30 КРАСНЫЙ ЛЕВ— Вина!
Послышалось бульканье. Слуга наполнил чашу светлым вином. В звенящей тишине раздался голос доктора:— Во имя единосущной троицы, аминь. Мы приготовим для вас напиток, коему имя — панацея жизни… Ею исцелим страждущего.
Он поставил чашу на стол и выхватил меч. Все невольно попятились. Гогенгейм отвинтил рукоятку.
Наклонившись над кубком, врач осторожно постукивал по набалдашнику. И все увидели, как тонкой струйкой из отверстия рукоятки посыпался и расплылся в бокале красновато-коричневый, как толчёный кирпич, порошок. Старый архиепископ торопливо перекрестился трясущейся ладонью. Воздел руки с распятием… Вино медленно закипало. Розоватые пузырьки лопались на поверхности. Внезапно в стекле вспыхнул оранжевый свет. С каждой минутой вино в стакане разгоралось всё ярче, из жёлтого оно стало алым, и вот на глазах у зрителей чаша в руках доктора расцвела невиданным, нестерпимым блеском червонного золота. Все даже зажмурились. Гогенгейм высоко поднял чашу.— Вот Красный Лев, светоч алхимии. Лев да исцелит льва! — сказал Гогенгейм и протянул чашу умирающему.
Король не шевелился и с ужасом смотрел на него.— Пейте, государь, — тихо сказал доктор.
Король по-прежнему не сводил с него безумных расширенных глаз. Едва слышным голосом Гогенгейм произнёс:— Сейчас — или вы умрёте… Пей! — крикнул он.
Больной вздрогнул, приподнялся, схватил чашу и выпил её до дна. Чаша упала на пол. Все кинулись к нему. Король лежал раскинув руки, он был без сознания. Закрыв лицо руками, Гогенгейм бросился из спальни… Глава 31 ДРУГ МОЙ БОНИФАЦИЙ— Который час?
— Светает, — сказал ученик. — Матерь божья, уже светает!..
Гогенгейм встряхнул головой, нахмурился.— Что с королём?
— Не знаю.
— Узнай!
— Час назад он был ещё жив. А теперь не знаю… О господи! — заплакал ученик. — Они не выпустят нас живыми.
— Перестань! — бросил доктор, решительно встал и направился к выходу. Но едва он приоткрыл дверь, рука в тяжёлой перчатке с силой толкнула его в грудь.
— Именем короны, назад! — рявкнул стражник.
— Что это значит? Наглец! — сказал доктор, бледнея.
— А это как вашей милости будет угодно, — отвечал хриплый голос. — Иди на место, — добавил он мрачно, — пока по шее не надавали.
Гогенгейм вернулся к столу. Молча стиснул зубы. Ученик стоял в углу на коленях.
— Встань, Бонифаций, — тихо сказал доктор. — Будь мужчиной.
Первый луч проник в комнату и расцвёл на стене разноцветным пятном В эту минуту в коридоре послышались шаги. Вошёл придворный. Молча сделал знак доктору, и доктор последовал за ним.
По дворцу разнёсся слух: король поправляется. Из уст в уста передавались потрясающие известия. Король очнулся. Король велел раздвинуть шторы. Король потребовал вина. Король изволил скушать цыплёнка. Придворные валились с ног, никто не ложился со вчерашнего вечера. На башне подняли флаг. Лев с высунутым языком заплясал в бледно-зелёном небе. Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм воротился в комнату под сводами.— Магистр, — сказал Амербах, — вы воистину достигли вершин науки. Вы владеете камнем мудрецов. Вы знаете секрет приготовления панацеи. Учитель, вы почти равны богу!
Глядя на восторженного ученика, Гогенгейм улыбнулся. Это случалось с ним очень редко. И тогда, как утверждает молва, он открыл ему секрет исцеления Габсбурга.
Но народ ошибается, говоря, что Гогенгейм посвятил ученика в тайну философского камня. На самом деле он открыл ему нечто иное.
— Видишь ли, друг мой Бонифаций, — сказал доктор, — знание необходимо лекарю, но, чтобы стать врачом, одного знания недостаточно.
Он подошёл к окну и стал смотреть сквозь цветные стёкла. За окном был виден широкий двор. По двору ходили латники и сновали слуги.
— Я родом из Швейцарии, как ты, может быть, знаешь… В наших местах, когда надо переправиться через ущелье, то натягивают две верёвки. По одной человек идёт, за другую держится руками. И нужно, чтобы кто-нибудь стоял на той стороне и подбадривал идущего.
Гогенгейм прищурился, глядя сквозь синее стекло.— Тот, кто тяжко болен, подобен идущему над пропастью, — сказал он. — Его нужно ободрить. Умирающему требуется лекарство. Но, видишь ли, Бонифаций, даже панацея не поможет больному, если у него нет мужества бороться…
Теперь он смотрел через красное стекло.— Кто внушит ему мужество? Врач. Кто идёт к нему в длинной одежде, ободряя словом и жестом, и несёт ему чашу надежды? Врач! Вот истинный секрет врачевания. Он прост, не правда ли? И поверь, в искусстве моём нет никакого чародейства…
Гогенгейм вглядывался в окно.— Послушай-ка, — перебил он свою речь. — Что это там за ступеньки в глубине двора?
Амербах ответил: