Чтение онлайн

Склоны скалы Санадуар покрыты были травкой и растениями, которые было бы неразумно трогать. Однако эта осязательная опасность не смущала меня, зато я очень боялся разбудить и прогневать мнимого титана. Я отказался повиноваться. Учитель рассердился и, схватив меня за шиворот с нечеловеческой силой, посадил около выступа в форме дощечки, который он называл клавиатурой.

— Садись и играй мою прелюдию. Ты её знаешь. А я буду раздувать мех, если у тебя на это не хватает смелости!

Он вскарабкался по склону утёса до дерева, которое принялся раскачивать сверху вниз, словно ручку меха, и крикнул мне:

— Начинай, да смотри не ошибайся. Allegro, чёрт возьми! Allegro risoluto! А ты, орган, пой! Пой, орган!

До тех пор я думал, что под влиянием вина он просто развеселился и шутит со мною, и надеялся как-нибудь его увести. Но когда он с уверенностью стал раздувать воображаемый мех, я тоже потерял голову. Страх сменился у меня каким-то безотчётным любопытством, как иногда бывает во сне; я протянул руки к мнимой клавиатуре и стал двигать пальцами.

Тогда со мною совершилось что-то необыкновенное. Мои руки вдруг стали расти, удлиняться и, наконец, приняли колоссальные размеры. Это быстрое превращение причинило мне ужасную боль, которой я никогда не забуду. Когда у меня сделались руки титана, то воображаемые звуки органа приобрели особенную силу. Г. Жан, по-видимому, тоже их слышал, так как он кричал мне:

— Это не прелюдия. Что же это такое? Я сам не знаю, но, должно быть, какое-нибудь из моих сочинений. Во всяком случае, восхитительное!

— Нет, это не ваше сочинение, а моё! — воскликнул я.

Наши голоса покрывали гул фантастического инструмента.

Я продолжал импровизировать на странный мотив, возникший в моём мозгу.

Учитель по-прежнему яростно раскачивал мех, а я с увлечением играл. Орган гремел, но титан не шевелился. Я опьянел от гордости и радости. Мне казалось, что я сижу за органом в Клермонском соборе, и огромная толпа, затаив дыхание, слушает меня. Вдруг сухой звук, как от разбитого стекла, сразу остановил меня. Внизу раздавался ужасный и далеко не музыкальный шум. Мне казалось, что скала Санадуар шатается. Клавиатура отодвигалась, и почва разверзалась у меня под ногами. Я упал навзничь и покатился вместе с целым градом камней. Базальтовые отложения обрушивались. Г. Жан, обхватив деревце, которое он выдернул с корнем, исчез в груде обломков. Мы были на краю гибели.

Не спрашивайте, что я делал и думал в течение следующих двух-трёх часов. Я был ранен в голову, и кровь заливала мне глаза. Мне казалось, что у меня ноги и бёдра перебиты. Однако, по-видимому, серьёзных повреждений не было. Я прополз немного на четвереньках, а затем, незаметно для самого себя, встал и пошёл. Помню только, что мне хотелось одного: найти г. Жана. Однако я не мог его позвать и даже, если б он мне закричал, я не мог его услышать. В ту минуту я был глух и нем.

Он сам разыскал меня и увёз. Я очнулся лишь около маленького озера Сервьер, где мы останавливались за три дня перед этим. Я лежал на песчаном берегу. Г. Жан обмывал мои раны, да и свои тоже, так как и ему порядком

досталось. Биби с обычным равнодушием щипала травку неподалёку от нас.

Холод разогнал последние следы рокового влияния шантургского вина.

— Ну, что, бедный мальчик, — спросил учитель, прикладывая мне ко лбу платок, намоченный в холодной воде, — как ты себя чувствуешь? Можешь ли ты теперь говорить?

— Мне уже хорошо, — ответил я. — А вы, значит, не умерли?

— Как видишь. Я тоже ушибся, но это ничего. Мы ещё дёшево отделались.

Собравшись со своими смутными воспоминаниями, я принялся напевать.

— Что ты там поёшь? — с удивлением спросил г. Жан. — Странная у тебя болезнь. Только что ты не мог ни слова произнести, а теперь пищишь, как щеглёнок. Что это за мелодия?

— Не знаю.

— Нет, знаешь, потому что ты её пел, когда скала обрушилась на нас.

— Как пел? Я в ту минуту играл на органе, на большом органе титана.

— Вот те и раз! Да ты с ума спятил? Неужели ты принял всерьёз мою шутку?

— Это вы сами не помните, — отвечал я. — Вы вовсе не шутили и изо всех сил работали мехом.

Г. Жан, действительно, был настолько отуманен винными парами, что не отдавал себе отчёта в подробностях нашего приключения. Крушение большого выступа скалы Санадуар, опасность и раны протрезвили его. Он помнил только, что я пел незнакомый ему мотив, который пять раз был повторён знаменитым санадуарским эхом. Г. Жан утверждал, что звуки моего голоса вызвали обвал; а я доказывал, что он сам его причинил, так как упорно раскачивал деревце, которое принимал за рукоятку меха. Хотя он уверял, что всё это мне приснилось, но не мог объяснить, каким образом, вместо того, чтоб ехать верхом по дороге, мы очутились на половине обрыва и баловались под скалою Санадуар.

Когда мы перевязали свои раны и напились холодной воды, то опять пустились в путь. Однако мы так утомились и ослабели, что вынуждены были остановиться в маленькой харчевне на границе пустыря.

На следующий день мы чувствовали себя до того разбитыми, что не могли подняться с постели. К вечеру в испуге примчался шантургский священник, так как на месте обвала у скалы Санадуар найдена была шляпа учителя и следы крови. Но, к моей великой радости, хлыст был унесён потоком.

Добрый священник окружил нас заботами и даже хотел увезти к себе; но органист не мог пропустить воскресной службы, и через день мы возвратились в Клермон.

У г. Жана ещё сильно кружилась голова, когда он сел за свой совершенно безобидный орган. Память два-три раза изменяла ему, и он вынужден был импровизировать, что, по его собственному признанию, плохо удалось, хотя он

утверждал, что на свежую голову сочиняет образцовые произведения.

Во время возношения Даров его опять одолела такая слабость, что он велел мне сесть на его место. До тех пор я играл только при нём и не знал, может ли из меня когда-нибудь выйти настоящий музыкант. Г. Жан за каждым уроком называл меня ослом. В первую минуту я волновался не меньше, чем перед органом титана; но потом я справился и стал играть мотив, который поразил учителя в момент катастрофы и с тех пор не выходил у меня из головы.

Я имел успех, который решил всю мою будущность. После службы сам викарий, большой знаток и любитель церковной музыки, потребовал к себе г. Жана.

— У вас есть талант, — сказал он, — но вам не хватает рассудительности. Я уже раньше указывал, что вы берёте для импровизации интересные мотивы, но не соответствующие минуте: нежные, игривые, когда они должны быть суровыми и мрачными, угрожающие и злобные, когда они должны быть смиренными и покаянными. Сегодня во время возношения вы сыграли нам настоящую боевую песнь. Это было очень красиво, не отрицаю, но совсем не к месту.

Я стоял за спиною г. Жана, когда викарий разговаривал с ним, и сердце у меня билось, как птица. Органист извинился, сказал, что ему нездоровилось, и что его заменил мальчик из хора.

— Это ты, дружок? — спросил викарий при виде моего взволнованного лица.

— Он самый, — ответил учитель. — Настоящий осёл!

— Ваш осёл очень хорошо играл, — со смехом сказал викарий. — Но скажи мне, мальчик, откуда ты взял этот мотив? Он меня поразил, но я не знаю, откуда он.

— Из моей головы, — ответил я с уверенностью. — Он у меня явился в горах.