Чтение онлайн

Конечно же, гарвардские оценки Рузвельта не имели никакого значения: количество книг по истории, прочитанных им, могло бы составить честь любому ученому-специалисту. Но характер Рузвельта мешал ему публично признавать свои достоинства и заслуги (исключение делалось только для предвыборных речей). Он претендовал лишь на то, что лучше других знает глубинную жизнь Америки, ближе, чем кто-либо другой, принимает к сердцу жизнь простого американца и лучше самого заядлого капиталиста знает, что тому следует делать, чтобы наживать — обязательно наживать! — деньги, не разоряя при этом других.

— Я напомню тебе одни эпизод, детали которого и сам знаю не очень хорошо, — сказал Рузвельт. — Лет полтораста назад наш Континентальный конгресс направил в Россию делегацию, пытаясь заручиться поддержкой России в борьбе с Англией. Во главе делегации был, кажется, главный судья штата Массачусетс.

— Любопытно! И что же из этого вышло?

— А вышло то, что делегация даже не была принята из-за отсутствия дипломатических отношении между Америкой и Россией. Установить же эти отношения тогдашняя русская императрица Екатерина Великая наотрез отказалась. Мы были слишком революционны для ортодоксальной монархии.

— Екатерина Великая? А что она вообще собой представляла?

— Гм-м... Насколько мне известно, это была весьма любвеобильная леди.

— О, глубокое знание русской истории!

— Правда, лет тридцать спустя другой царь, Александр, соизволил нас признать. Теперь мы не признаем Советскую Россию уже шестнадцать лет. Получается нечто вроде «паритета».

— Вы опасаетесь отказа России иметь с нами дело? Пикантная ситуация! Полтораста лет назад Россия отвергала нас как бунтовщиков и революционеров. А теперь революционная Россия может заявить, что не желает иметь дело с капиталистами. Вы так всерьез считаете, господин президент?!

— Успокойся, Генри, — сказал Рузвельт, — эта ситуация подходит для политического водевиля, а не для серьезной политики. Можно как угодно относиться к нынешним правителям России, но глупцами их, конечно, не назовешь. Перейдем к делу.

Рузвельт взял чистый лист бумаги и остро отточенный карандаш.

— Сейчас, — хитро прищурившись, сказал он, — мы будем делать политику. Я знаю, что у русских есть в Америке коммерческая организация, через которую они ведут дела с отдельными представителями нашего бизнеса.

— Да, конечно, — согласился Моргентау. — Она называется «Амторг». Вы же знаете, что русские затеяли индустриализацию всей страны. Им требуется разное оборудование и нужны специалисты, которые могли бы научить русских инженеров обращаться с американскими машинами. Торговля идет неплохо, но могла бы идти во много раз выгоднее для нас, если бы между нашими странами были дипломатические отношения... Кроме того, в Нью-Йорке у русских есть так называемое Информационное бюро. Его компетенция — печать, связи с журналистами, ведь официального представителя советского телеграфного агентства в нашей стране нет. А такое бюро есть. Оно расположено на Массачусетс-авеню. Большой дом. Я не раз видел его из окна машины. Даже заезжал. Там бывают наши конгрессмены, журналисты...

— Насколько я знаю, — продолжал Рузвельт, — во главе «Амторга» стоит человек, не являющийся дипломатом?

— Вы прекрасно знаете, что никто из советских дипломатов не аккредитован при государственном департаменте. Но один человек, официально связанный с «Амторгом», — его фамилия Сквирский — является в то же время неофициальным представителем Комиссариата иностранных дел... Я его знаю. В разговоре с ним я как-то раз даже намекнул, ничего, конечно, не уточняя, что со стороны Белого дома может последовать некий дружеский шаг. Сквирский, вероятно, решил, что речь идет о торговом соглашении.

— О'кей, но не будем забегать вперед. Этому учит нас история, — заметил Рузвельт. — Наверное, русские согласятся. Впрочем, чем черт не шутит. Кстати, моя мать убеждена, что идея установить отношения с Россией навязана мне именно чертом, и никем другим.

— У вашей матери много сторонников в Америке, сэр.

— Не больше, чем тех, кто уверен, что мною руководит бог, — саркастически сказал Рузвельт. — Однако вернемся к делу. Как ты считаешь, этот Сквирскнй достаточно авторитетен для своих боссов, чтобы вести с ними переговоры о признании?

— Не знаю, сэр. Но существует такое понятие, как логика. Если в стране только один приход, но возглавляет его не пастор, а, как ни странно, светское лицо, то венчаться все равно идут к нему, лишь бы оно знало соответствующую молитву.

— Ну, это кто как! Во всяком случае, при желании начать предварительные переговоры, видимо, надо обращаться к Сквирскому?

— Ни в коем случае, сэр! — решительно сказал Моргентау.

Президент удивленно приподнял брови.

— Я хотел сказать, — пояснил Моргентау, — что Сквирский годится лишь для того, чтобы выяснить, готова ли Россия вступить в переговоры. Поэтому никаких посланий, никаких документов. Иначе мы можем сесть в лужу.

— Ты хочешь приготовить яичницу, не разбивая яиц?

— Да. Но подняв их над сковородкой.

— Ты противоречишь самому себе. Вспомни твою притчу о приходе и пасторе.

— Я ее не докончил. Предусмотрительные люди информируют чиновника церкви о своем желании и просят узнать, как к этому отнесся бы полномочный пастырь.

— Довольно аллегорий, Генри. Что ты предлагаешь?

— Написать записку, в которой задать вопрос: как отнесется Россия к предложению Соединенных Штатов о восстановлении дипломатических отношений?

— И послать ее через Сквирского в Кремль?

— Ни в коем случае! — повторил Моргентау. — Прочесть ее Сквирскому вслух и ждать ответа из Кремля, обязательно письменного. Если ответ окажется положительным, наша записка, которую мы назовем тогда нотой, будет послана в Москву уже официально.

— Хитро придумано! Мне этот план нравится, — сказал президент. — Ты возьмешь все это на себя? Действовать через государственный департамент пока еще рано.

— А по-моему, самое время. Впрочем, Хэлла я бы пока оставил в покое. Надо взять кого-нибудь пониже рангом...

— Уильям Буллит? — быстро спросил президент.

— Вы прямо-таки читаете мои мысли, сэр, — подтвердил Моргентау.

Но президенту не надо было быть ясновидящим, чтобы назвать Буллита. Этот сорокадвухлетний дипломат был только что назначен на пост специального помощника государственного секретаря. Свою тайную мысль — если с Россией удастся договориться, направить туда Буллита послом — Рузвельт не поверял никому.

Но логика поступков президента, ожидание тех или иных важных политических событий и предшествующие им назначения позволяли близким сотрудникам президента связывать факты в определенную систему. В таких случаях не он читал их мысли, а они — его...