Чтение онлайн

Она молчала.

– В общем, я сделал из нее вторую Мишель, и мы прожили с ней три года…

– И? – подала она, наконец, голос.

– Я разочаровался, мы расстались, и я выздоровел… – закончил он.

– Забавно! – насмешливо откликнулась она. – То есть, ты советуешь мне найти похожего на Володю человека, прожить с ним три года, разочароваться и выздороветь? То есть, хочешь сплавить меня на перевоспитание?

– Наташа! – укоризненно отозвался он.

– Знаешь что, не трави душу, и так тошно! – неожиданно зло воскликнула она. После чего отвернулась и затихла. Примолк и он.

«Он прав: я до сих пор больна Володей… Это ужасно, но это так, – тем временем думала она. – Да, моя память – мой враг. Только поздно ее лечить таким варварским способом…»

Да, после краткого упоительного экстаза воссоединения жених сник, стал сдержан и пуглив, смущен и неспокоен. Как ни пытается он напускным весельем спрятать свой грустный страх, ему не скрыть ту мучительную неохоту, с какой он каждый день отпускает ее от себя. Он ей не доверяет, он ее боится. Вот и срок испытательный в четыре карантина назначил. Что ж, она не в обиде – сама виновата.

А между тем, после примирения он стал ей определенно ближе. Она жалела его, жалела охотно и обильно, испытывая от жалости тайное удовольствие, подкрепленное гордостью за его нерушимую любовь и верность. И было, между прочим, в ее жалости что-то новое, смущенное, материнское. Что касается его похудания, то если отвлечься от способа, каким оно было достигнуто, следовало признать его крайне полезным и своевременным. Его обновленная внешность обрела волнующую привлекательность, он казался ей стройнее, моложе, интереснее, мужественнее, наконец. И еще она подумала: «Может, следовало настоять, выйти за него замуж, родить ребенка, и вся моя дурь прошла бы сама собой?»

– Ну, не сердись, – повернулась она к нему. – Лучше расскажи, почему ты разочаровался…

И он с облегчением объяснил ей, что в противоположность бытующему мнению, будто сходство внешнее предполагает сходство внутреннее, здесь действует некий закон, согласно которому два человека, внешне похожие друг на друга, как майские жуки, содержанием отличаются, как два разных экзаменационных билета.

– Чем больше сходство, тем сильнее различия. Разочарование неизбежно, – вещал он.

– Я и сама это поняла… – обронила она и пожаловалась: – Знаешь, с некоторых пор я чувствую себя так, будто у меня внутри бомба замедленного действия…

– Так и есть. Но никто, кроме тебя, не сможет ее обезвредить. Если ты, конечно, хочешь ее обезвредить… – грустно заметил он.

– Хочу, Димочка, хочу! Ты не представляешь, как хочу! Только прошу – не бросай меня, помоги мне!

В ответ он стиснул ее так, что у нее перехватило дыхание.

– Возьми меня скорее в жены и давай родим ребенка! Вот увидишь – все пройдет само собой! – горячо бормотала она ему в плечо.

И он бы, наверное, согласился, если бы несогласная память не подсунула ему предостережением раннюю осень в купальнике цвета линялого апельсина и свое беспомощное недоумение, наблюдающее за счастливым бегством невесты к другому…

– Поверь, я делаю это ради тебя самой, – глухо ответил он.

– Но если я не вылечилась за шесть лет, как я смогу вылечиться за полгода? – воскликнула она.

– Тогда рядом с тобой не было меня…

– Лучше скажи, что ты меня больше не любишь! – обиженно вырвалась она из его объятий и укрылась на своей половине.

Что ж, весьма полезный и нужный разговор для тех, кто, собираясь в дальний путь, оценивает свой и чужой груз, чтобы решить, надрываться ли каждому в одиночку или считать его общим, а значит, брать с собой не две палатки, а одну.

Были у них и радости: ведь даже приговоренные к смерти имеют право на рассказы о загробной жизни.

– Что у вас со свадьбой? – спросила Светка довольную Наташу в середине ноября.

– Отложили до апреля! – беспечно отмахнулась та.

– Вот, ничего себе! А что так? – удивилась подруга.

– Решила назначить себе новый испытательный срок! – лучезарно отвечала Наташа.

– Ты уверена, что сделала правильно?

– Абсолютно! – лучилась Наташа. И вспомнив то, о чем давно хотела спросить, небрежно поинтересовалась: – Ты мне лучше вот что скажи – ты своего по-прежнему целуешь? Ну, сама знаешь, куда…

– Ну, бывает… А ты? Что, нет? Серьезно?! Неужели еще не пробовала?! Что, вообще никогда?!! Ну, Наташка, ну, ты даешь!! – оживилась Светка. – Нет, ну что ты – конечно, надо попробовать! Только имей в виду – это не всегда вкусно…

И дальше последовали липкие подробности и скользкие советы. Наташа слушала, ахала и переживала незнакомое возбуждение.

– Ну, ты, Наташка, даешь! – заключила подруга. – Все уже давно попробовали, одна ты у нас монашка!

Монашка, не монашка, но через неделю она, задернув шторы, потушив свет и заранее морщась, по собственной воле угостила его своим рокфором. Было так: получив после кровавой паузы долгожданное разрешение, он по привычке скользнул к своей любимой мишени, будто голодный пес к сахарной косточке, и она сразу почувствовала, как он насторожился. Совсем, как тот же пес, что обнюхав подаяние, останавливается перед несвежим запахом. Это было так красноречиво и забавно, что она улыбнулась в темноте, не забыв покраснеть. Он, ни слова не говоря, вернулся к ее губам, а оттуда к груди. Многозначительно и протяжно поцеловав их, он вновь спустился к бедрам и, растягивая удовольствие, долго кружил вокруг лакомства, раздувая ноздри и лаская кожу невесомыми, согретыми жаром дыхания поцелуями.

«Извращенец…» – на удивление снисходительно подумала она и почувствовала, что вопреки брезгливости возбуждается. И когда он, наконец, отправил свой челнок в плаванье, она, поначалу алчно и гадливо принюхиваясь к растревоженному духу плодородия, постепенно увлеклась и с жаром отдалась приготовлению любовного напитка, стесняясь того неспешного тягучего причмокивания, с которым он его смаковал. Ее жалобные стоны в союзе с призывным благоуханием молодой самки до крайности его возбудили, и он, отбросив нежности, широкими, крепкими движениями принялся взбивать содержимое ее лона. Впервые за все время их отношений он вспотел. Вспотела и она, и, распавшись, они лежали рядом, обессиленные и мокрые, вдыхая ее терпкий, бесстыжий запах.

– Димочка, это было что-то необыкновенное… – пробормотала она, укладывая голову ему на плечо и не торопясь идти в ванную…

В середине ноября они пригласили к себе Юрку с Татьяной. Принимая в расчет наихудший ход событий, она запретила ему дарить ей до свадьбы что-либо дороже цветов, отчего вся ее квартира была уставлена букетами, а воздух пропитан приторно-горьковатым запахом осени. Особенно она любила астры. Когда женщины удалились на кухню, Юрка захотел знать дату свадьбы. Услышав про апрель, он удивился и потребовал объяснений.

– Наташа попросила перенести, Что-то у нее там дома не в порядке… – неубедительно отвечал Дмитрий.

– А у вас у самих-то все в порядке? – усомнился Юрка.

– Абсолютно! – твердо и убежденно подтвердил Дмитрий.

Вернулись женщины, и Наташа, глядя на жениха, оживленно сказала:

– А мы с Димочкой в понедельник в филармонию идем! Он вам еще не говорил?

– Почему в понедельник? Почему так неудобно? Что-то особенное? – удивилась Татьяна.

– Да, особенное! Правда, Димочка?