Чтение онлайн

«Гад, гад, урод!» – сотрясаемая его напором, выталкивала она из себя в темноту.

Кровать набрала ход и застучала о стенку, как поезд на стыках. С ужасом обнаружив свое полное бессилие, страдая от боли и унижения, она заплакала.

«Гад, гад, урод, тварь!» – давилась она словами и слезами.

Деревянный поезд, разогнавшись и равномерно постукивая, бежал в ночи среди молчаливых неоновых бликов, и вскоре тугое чавканье громко и некрасиво оповестило мир о предательской неразборчивости ее арфы, готовой, как оказалось, распевать в любых руках. Умирая от стыда и отвращения, она залилась слезами, подвывая тоненько, по-детски.

Похожий на уродливую пыхтящую жабу, ее благообразный любовник обратился в бездушную маслобойку. Он сопел, пыхтел, потел, неутомимо и размашисто гоняя туда-сюда свой набухший масляный поршень. Его одержимое усердие передалось кровати, и та, скрипя коленями и раскачиваясь, словно в трансе, обнаружила в его занятии неожиданный смысл, который извращенный наблюдатель вполне мог понять, как эстетическое резюме некоего перформанса, где голый пациент сумасшедшего дома, для которого женское тело – всего-навсего эластичная муфта, превращает кровать в метроном, предлагая уловить в его гулком, бездушном монологе отзвук космических ритмов.

Она вдруг сдалась и ослабела. Зажатая между пирсом кровати и грузной баржей его тела, она колыхалась, словно попавшая в плен волна, отзываясь сырым шлепаньем и издавая тот безвольный, безродный звук, который получается, если к искусственному дыханию добавить мычащую жалобу. Неожиданно что-то мутное, уродливое и незаконное взорвалось у нее в паху и растеклось по телу с горячим стыдом и отвращением. Голова ее запрокинулась, глаза закатились, сознание помутилось, и первобытный утробный стон расправил горло. Ее мучитель перехватил и проглотил его, словно возбуждающую таблетку, после чего запрыгал на ней с еще большим остервенением.

Оглушенная взрывом, сраженная тупой покорностью, она различала густое некрасивое чавканье ее лона, куда она вопреки своей воле добавила зычный и сочный подголосок. Ей чудилось, что пот, которым обливался ее насильник, скапливается у нее в паху, и оттуда, щекоча промежность, стекает на постель. В сыром шлепанье ей слышались мокрые дьявольские аплодисменты, брызги от которых летели во все стороны. Ей казалось, что еще немного, и она сойдет с ума!

Ее закинутые за голову руки находились в его распоряжении, и он принялся ползать по ним пляшущим ртом, оставляя на нежной сливочной коже болезненный щекочущий след. Спустившись к ее подмышке, он широким влажным языком принялся лизать пряную складку, едва не доведя ее дрожащую руку до конвульсии.

«Ну, не на-а-адо!..» – дергая рукой, простонала она, не узнавая свой сдавленный жалобой голос.

Он отстал и еще сильнее навалился на нее.

«Тяжело…» – произнесла она тем же придушенным голосом.

Тогда он, не снимая с ее запястий наручники железных пальцев, напряг руки, сгорбился и освободил ее грудь, после чего, неловко изгибаясь, принялся гоняться за ней, стараясь совместить в прицеле жадного рта тяжелый ритм маслобойки и норовистые соски.

«Хватит, хватит, не могу больше, не могу, не хочу-у-у!» – вдруг простонала она и вновь принялась выворачиваться, чувствуя, как из-за боли в быстро и зверски покусанных сосках, из-за сдавленных запястий, из-за тупого головокружительного ритма и стесненного дыхания у нее вот-вот начнется бурная истерика, которая даст ей нечеловеческие силы и пустит под откос проклятый поезд.

Он не послушался, а напротив, обрушился на нее и, сдавленным уханьем заглушая ее прерывистые жалобные стенания, принялся размашисто насиловать, терзая ее разбухшим до предсмертных размеров зверем, с каждым погружением приближавшимся к разрушительному апофеозу. Неизвестно, что с ней случилось бы, если бы не чутье ее муфты сцепления, которая по одним только ей известным признакам подсказала о приближении конечной станции, смирив тем самым ее порыв.

И действительно: в движении локомотива наметилось суетливое беспокойство, и вместо того чтобы тормозить, он добавил жару. Сигналя о своем приближении частыми «а-а-а» пассажирки и собачьим дыханием машиниста, поезд влетел на станцию, сбросил ход и, потряхиваемый стрелками, пополз к перрону, где долго и жалобно освобождался от судорог, прежде чем затихнуть окончательно…

Ощутив слабину, она напряглась и, изловчившись, одним толчком рук и всего тела, скинула с себя гнусную жабу. Он неловко свалился на спину, не удержался на краю узкой кровати и сорвался туда, где его ждал глухой короткий стук. Она кинулась в ванную.

Закрывшись там, она с плачем принялась вымывать из себя его свинство. Дважды намылилась и смыла его гадкий пот, и потом еще долго стояла под душем, пытаясь успокоиться. Вернувшись в комнату, она бросилась на кровать, завернулась в одеяло и разрыдалась в подушку.

Он встал на колени у ее кровати – голый, липкий, волосатый – и принялся успокаивать:

«Наташенька, ну посмотри на меня! Ну, успокойся!»

Она резко повернула к нему лицо и выкрикнула:

«Сволочь! Грязное, мерзкое животное!» – после чего спрятала лицо в подушку.

Он смутился и попытался через одеяло погладить ее.

«Не трогай меня, грязная свинья!» – рыдала она.

Он обиделся и удалился в ванную. Вернувшись, забрался в свою кровать, и через несколько минут она услышала его сонное сопение.

Она еще долго лежала с открытыми глазами, горестным шмыганьем подытоживая унизительный урон и спотыкаясь о немигающие неоновые отсветы на потолке, которые подглядывали за ней подобно государственным интересам.

«Шлюха, подстилка, содержанка, так тебе и надо!» – изводила она себя, прислушиваясь к саднящему нытью остывающей дырки, которую ей прожгли между ног. Перед тем как провалиться в скорбный сон, доля неуместного любопытства, всегда присутствующая во всяком горе, вернула ее к тому незнакомому, мутному и уродливому, как лопнувший нарыв извержению, чья лава, словно гной растеклась по ней с горячим стыдом и отвращением.

«О, господи, неужели это и есть ваш хваленый оргазм? Тогда лучше избавьте меня от него…» – простонала она.

На ее счастье они уезжали в тот же день, иначе невозможно представить, как бы она провела с ним еще одну ночь. Все время, пока они добирались до Питера, она не глядела на него и молчала, отвечая только в крайних случаях и в сторону. Она даже не предъявила ему синяки на запястьях. В аэропорту она, не обращая внимания на его заплечные уговоры, взяла такси и уехала.

Целый месяц она не появлялась у него в бюро, сбрасывая звонки, которыми он ее изводил, и говоря ему через дверь, чтобы он убирался прочь. Немного потоптавшись, он так и делал, после чего подсылал к ней на работу Юльку. Та говорила Наташе, что ей лично все равно, что у них там случилось, но, между прочим, на шефа страшно смотреть и он даже начал пить, на что Наташа отвечала: «Да пусть он хоть сдохнет!»

Через месяц она подумала:

«А что, собственно, случилось? Девочка оказалась не в настроении? Девочке показалось, что она уже большая и важная? Хватит дурить – сама виновата! Надо было не выкобениваться, а расслабиться и получить удовольствие!»

И еще она спросила себя, откуда родом эта внезапная злоба, что помутила ее разум. Ответ здесь был слишком очевиден: он позволил себе оскорбительную бесцеремонность, которая поставила ее в один ряд с проститутками, тогда как она в порыве самобичевания если и относила себя к таковым, тем не менее, ревностно следила за переносным смыслом этого слова.